ВСЮ НОЧЬ НАПРОЛЕТ (ИТАН)

Если я неизлечимо болен, мне плевать.

Если это какая-то болезнь, сбой в мозге или клиническое безумие, я не хочу лечиться в ближайшее время.

Потому что Хэтти Сейдж слишком чертовски хороша, чтобы останавливаться.

Она застенчиво улыбается мне с кровати, халат распахивается.

Я помогаю стянуть его с ее плеч, открывая великолепную грудь, в которой хочу утонуть.

Она лучше, чем я мог представить, кожа мягкая, темнее вокруг сосков.

На каждый поцелуй она отдает масляный стон, всегда такая отзывчивая.

Именно это делает все хуже, толкает к мании.

Я не могу устоять и беру один сладкий сосок в рот, провожу языком по вершине, заставляя ее отдать мне новые песни удовольствия.

Чертов наркотик — то, как она реагирует.

Другой рукой я тянусь между ее ног, нахожу клитор.

Ее сладкая киска такая мокрая, как я и ожидал.

Хорошо, что за ужином я был полегче, потому что эта женщина действительно любит, когда я давлю своим весом.

Член дергается, ноет от желания оказаться в ней.

— Итан, — тихо выдыхает она.

Музыка для моих ушей — слышать мое имя с этим мурлыканьем, таким прерывистым, нуждающимся и на грани безумия.

— Скажи, как ты хочешь, Хэтти. — Я погружаю два пальца в ее скользкую киску. — Скажи, насколько сильно.

Ее щеки краснеют.

Я знаю, она не привыкла к такому.

Чертова жалость, если прошлые любовники никогда не уделяли ей столько внимания.

Очевидно, ей это нравится, видно каждый раз, когда ее киска обхватывает мои пальцы, требуя внимания.

Кто знал, что моя маленькая книжная зануда так изголодалась по прикосновениям?

— Я... я хочу, — шепчет она.

— Чего ты хочешь, женщина? Говори со мной.

Она застенчиво прикусывает нижнюю губу, и зрелище настолько эротичное, что я наклоняюсь и освобождаю ее нижнюю губу зубами, втягивая в рот, пока она не ахает.

— Говори, черт возьми, громче, — рычу я. — Чего ты хочешь от меня, Страничка?

Я медленно трахаю ее пальцами, наслаждаясь тем, как она выгибается мне навстречу.

— Я хочу, чтобы ты меня трахнул.

Сердце почти останавливается.

Потому что именно этого я хотел с того момента, как она вплыла в мою кухню в одном халате и больше ни в чем, волосы все еще спутаны после секса, а глаза мутные от эротических снов.

В жизни нет ничего сексуальнее хорошо оттраханной женщины, выходящей из твоей спальни и жаждущей еще.

То, что это Хэтти, только добавляет запретного жара.

Если честно, я не хотел никого так, как ее, целую вечность. Я очень давно не позволял себе хотеть женщину так, и теперь чувствую себя снова возбужденным молодым самцом.

Шесть месяцев этого должны утолить зуд, надеюсь.

Эту бешеную потребность иметь ее утром, днем и ночью.

Потом, когда мы разойдемся, когда пойдем каждый своей дорогой, мы выскоблим желание из наших систем. Мы сделаем все, чего только могли хотеть, и уйти будет легко.

Для нас обоих.

Почему это ощущается как чертова ложь?

Я вынимаю пальцы и слизываю с них ее вкус.

Невероятно.

Я целую ее глубоко, голодно, скользя языком по ее языку, пока достаю новый презерватив и надеваю. Потом хватаю ее и разворачиваю так, чтобы она оказалась сверху.

Вид с этого угла безупречен.

Большие круглые груди у моего лица, роскошный изгиб бедер, ноги раскрыты и обхватывают мое тело.

Черт.

Ее глаза такие широкие и яркие, но когда я поднимаю для нее свой член, она без единого слова и без лишних подсказок опускается на него.

Совершенство.

Я на секунду закрываю глаза и смакую.

Киска Хэтти, возможно, самое близкое к раю, куда я когда-либо попаду.

— Тебе хорошо? — спрашиваю я, голос грубый, пока я хватаю ее за бедра и толкаюсь вверх. — Тебе нравится?

— Да, — шепчет она. Волосы падают ей на лицо, оставляя два нефритовых глаза смотреть на меня из-за этой спутанной завесы, пронзая зеленым.

Я не любитель долгого зрительного контакта во время секса, нет, но что-то в этом меня захватывает.

Шесть месяцев.

Шесть чертовых месяцев.

Это практически вечность и одновременно миг.

Но этого должно хватить.

Обязано хватить.

Рыча, я веду ее в ритм, дразня ее клитор большим пальцем.

Она сжимается вокруг меня, тихо стонет, и я знаю, что много не понадобится, чтобы подвести ее близко. Особенно с тем, как она трется о мой член, находя лучший угол, забирая удовольствие, которое я вгоняю в нее.

Видеть ее такой разрывает мои чувства, все ее запреты исчезли, пока она гонится за чистым удовольствием.

Здесь нет места политике.

Ничего, кроме жесткой реальности: я хочу ее, а она хочет меня, даже если никогда не призналась бы, не заяви я на нее права первым.

Я не жалею ни единой одинокой секунды.

Она тоже, если судить по тому, как ее глаза наконец закрываются.

Уже так близко.

Черт, я тоже.

Но я намерен продержаться, пока она не кончит на каждом дюйме меня.

Обычно я груб, требую, чтобы женщины кончали больше одного раза, прежде чем я сорвусь. Темная гордость — оставлять их кучей после самого жесткого приступа в их жизни.

Но видеть, как она скачет сверху на мне, делает со мной ужасные вещи, и черт, я не смогу держаться долго.

— Итан, я... о боже! — хнычет она, открывая глаза и глядя прямо сквозь меня.

— Кончай для меня, Страничка. — Я удерживаю ее взгляд, затуманенный удовольствием.

Она выглядит наполовину пьяной, когда облизывает губы и в последний раз перекатывает бедрами.

Я тру ее клитор.

Она стонет долго и низко, дрожа от накатывающей силы.

А я не сбавляю, трахаю ее сквозь бурю, смотрю, как закатываются ее глаза, как приоткрывается рот.

Господи, не думаю, что она когда-либо выглядела прекраснее.

Никогда не казалась такой божественной.

И все это для моих эгоистичных, жадных глаз.

Теперь меня ничто не остановит.

Я вколачиваю бедра в нее, в яйцах ворочается огонь, лесной пожар в каждом нерве.

Стискиваю зубы и кончаю так сильно, что, клянусь, меня выворачивает наизнанку, каждая мышца превращается в сталь.

Чистый плазменный жар взмывает от основания позвоночника, поджигая его, как длинный фитиль.

— Хэтти, блядь! — Наверное, я делаю ей больно, когда пальцы впиваются в ее задницу, а я вхожу так глубоко.

Мне плевать.

Я почти без сознания, когда зрение краснеет, и это бьет в член, взрываясь, выбрасывая горячее семя, ненавидя презерватив за то, что он не дает мне пометить ее.

Черт, это опасно.

Это не здравые мысли.

Как и молнии в венах, то, как мои бедра шлепают по ее, жадность в члене, когда он изливается так близко к ее матке, что я отдаю душу.

Опасная, опасная хрень.

Когда я открываю глаза, я опустошен так, как не думал, что возможно.

Через минуту она соскальзывает с меня и дарит мне медленную, понимающую улыбку.

Прежде чем она успевает отодвинуться слишком далеко, я притягиваю ее в объятия, нуждаясь в том, чтобы чувствовать ее кожу на своей, пока она горячая и липкая.

— Итан. — Ее голос низко гудит, когда она целует меня в челюсть.

— Да?

— Это было невероятно.

Спорить не с чем.

Я только думаю, что будет, если это не замедлится.

Сколько рассудка я отдам, чтобы удержать секс, ломающий гравитацию?

Сколько сопутствующего ущерба случится до того, как придет время отпустить?

В комнате темно, когда я просыпаюсь, сонно моргая в потолок.

Хэтти мирно храпит рядом, издавая очаровательные маленькие мурлыки, лицо наполовину уткнуто в подушку.

Полосы лунного света режут комнату призрачными лентами, освещая ее руку, протянутую ко мне.

У двери я вижу, почему проснулся.

Арес слегка скребет лапой по дереву, издавая тихое ворчание.

— Эй, приятель, потише, — шепчу я, выбираясь из кровати и из теплых объятий Хэтти. — Не буди ее, ладно?

Он виляет хвостом, когда я открываю дверь спальни и веду его вниз.

Я ему сочувствую, зная, что он старый пес. Собачий мочевой пузырь стареет без изящества, и где будет мой, если я доживу до его возраста по человеческим меркам?

И все же.

Наверное, приятно иметь компанию в доме, даже если это древняя собака, подкрадывающаяся к недержанию.

Хэтти — она временная.

Ни одному из нас не стоит привыкать к тому, что эти ночевки станут регулярными.

Я занятой человек и люблю свое пространство.

И еще я остро осознаю, что срок годности у нас не так уж далеко.

От этой мысли мне нехорошо, поэтому я отбрасываю ее и выпускаю Ареса на задний двор.

Сегодня полная луна, и воздух пахнет далекими летними кострами, вечерними клэмбейками и намеками морского бриза. Хотя отсюда почти не видно звезд, лунное сияние освещает все.

Я оставил свет на крыльце включенным и моргаю от внезапной яркости.

Арес обнюхивает любимые кусты, а я возвращаюсь мыслями к тому моменту, когда Хэтти пришла впервые, когда мы оба пытались притворяться, что поцелуя не было. Тогда, когда она...

Черт.

Письмо Купера Дейли.

Со всем остальным я забыл, что он устроил ей засаду в книжном магазине и попросил передать мне сообщение.

Будто я с большей вероятностью стану слушать его чушь, если он зайдет мне за спину и выберет целью мою невесту.

Хэтти не глупая. Я это знаю.

Но она тоже человек, и у нее нет моих причин не доверять Дейли.

Оставив дверь открытой для Ареса, я возвращаюсь внутрь и нахожу письмо в кабинете, там, где оставил. Руки дергаются от злости, когда я разрываю конверт и начинаю читать.

Итан,

Знаю, я последний человек, от которого ты сейчас хочешь что-то услышать, но если ты читаешь это, надеюсь, поймешь, почему мне так важно выйти на связь. И почему мне нужно признаться.

Я не всегда был честен со стариком — или с тобой, — но он значил для меня целый мир как наставник. Я больше не могу быть плохим парнем.

Когда я еще работал с твоим дедом, я заметил возможность, которой у меня не было бы без времени в Blackthorn Holdings. Как только я ушел, я скупил идеальные объекты на Лонг-Айленде, которые Леонидас и его команда лично определили, но формально еще не выбрали для приобретения.

Нет сомнений, Blackthorn получила бы их позже, если бы я не ударил первым.

Я был жадным. Поставил собственные интересы выше морали.

Я не горжусь тем, что сделал.

На самом деле я ненавижу себя за это.

Я действовал из амбиций, голодный до собственного маленького куска атлантического пирога. Леонидас Блэкторн научил меня, как высоко можно взлететь, и я отчаянно этого хотел.

Но я никогда не хотел, чтобы все обернулось так.

Я всегда думал, что смогу выбиться наверх, извиниться перед стариком и со временем все ему возместить. Но теперь его нет, и у меня нет такого шанса.

Мне придется жить с осознанием, что я облажался и не могу все исправить, тем более оправдать свои поступки какими-то хлипкими отговорками.

Поэтому я и обращаюсь.

У меня на примете есть еще один проект, и на этот раз я хочу сделать все правильно, взаимовыгодно для нас.

У меня есть наводка на землю на севере штата, из которой вышел бы отличный горнолыжный курорт. Так получилось, что она граничит с большим участком, принадлежащим Blackthorn, но так и не разработанным.

Вместе у нас была бы крупнейшая территория на первоклассной земле во всем штате. Прибыль мы, конечно, поделили бы поровну, 50 на 50.

Считай это моим способом загладить вину за Лонг-Айленд.

Леонидас не может дать мне второй шанс, но его внук может, и нет никого, с кем я предпочел бы работать, чтобы воплотить это видение в реальность.

Если тебе интересно, пожалуйста, дай знать. Я в твоем распоряжении в любое время, чтобы обсудить детали и стратегию.

Твой,

Купер

Я тру подбородок, недосып догоняет меня.

Какого, собственно, черта?

Это... последнее, чего я ожидал.

Купер Дейли никогда не казался мне человеком, который извиняется и падает на собственный меч. Он всегда был таким уверенным, таким убежденным после каждого большого решения.

Я этому не доверяю, особенно когда его большое признание идет с привязанными условиями.

В одном я был прав: его приобретения на Лонг-Айленде случились не просто потому, что у него ястребиный глаз на бизнес, как многие думали.

Ненавижу, что дед вообще дал этому стервятнику презумпцию добросовестности. Я, мать его, знал, что Дейли нагло украл у нас первоклассную недвижимость.

Дед, должно быть, знал, что он сделал, и держал рот закрытым.

Почему? Потому что Дейли ему нравился?

Я громко фыркаю, постукивая по пульсирующему виску.

Черт.

Понятия не имею, что с этим делать, кроме как захлопнуть дверь у него перед носом, если явится.

Инстинкт говорит, что это единственный ответ, но, с другой стороны, это может быть близоруко. Это прежний я, угрюмый армейский я.

Не мужчина, который учится ставить компанию на первое место как CEO.

Если старик мог простить и забыть, почему я должен закрывать дверь без должной проверки?

Я просто не привык, чтобы что-то когда-нибудь было легко.

Каждый раз, когда я подходил близко к победе, что-нибудь летело к черту.

Десять лет назад я уже наполовину смирился с тем, что повзрослею и попробую работать с дедом. Потом случилась Тейлор, и я ушел в изгнание.

Армия была хороша для дисциплины, пока не перестала быть.

Я вернулся домой занять свое место гораздо позже, имея едва год, чтобы учиться у деда, прежде чем стало слишком поздно.

И что я получил за свои труды?

Длинный список ошибок, недостатков, поражений и чертового невезения.

— Все часть процесса, сынок. Колбасы не получишь без мясорубки, — говорил дед.

Улыбаясь, я снова фыркаю.

Он никогда не позволял мне чувствовать себя плохо из-за сорвавшихся предложений. Не тогда, когда считал это частью обучения, а чем больше ошибок я сделаю в начале, тем лучше.

А что, если это возможность, а не очередной капкан?

Прямо сейчас у меня Купер Дейли на самонавязанной дороге вины, ест с моей ладони и предлагает сделку без обязательств. Я такого не ожидал.

Но могу ли я этому доверять?

Еще у меня в кровати спит красивая женщина.

Как я вообще могу доверять своим инстинктам?

Не то чтобы я не доверяю Хэтти, когда то, что между нами, всего лишь иллюзия. Это никуда не ведет.

А теперь еще Купер.

Будь моя воля, я бы вообще не стал читать это чертово письмо. Только дед, должно быть, однажды что-то в нем увидел, иначе не позволил бы ему уйти с землей, украденной прямо у него из-под носа.

По какой-то причине дед доверял ему достаточно, чтобы дать работу, которая должна была быть моей, если бы одно проклятое лето не пустило все под откос.

Немного чертовски ревную?

Да.

Я падаю в кожаное кресло цвета жженой карамели, когда Арес шлепает обратно внутрь и лижет мне руку, медленно виляя толстым хвостом. Нос мокрый, лапы влажные от росы.

— Знаю, мальчик, — говорю я, гладя его по макушке.

Он довольно вздыхает и садится, прислоняясь к креслу.

Два месяца назад меня бы раздражало, что я гоняюсь за этой ленивой собакой, пока тяну себя через фиктивную помолвку только ради того, чтобы выполнить странные условия деда и получить то, что мне причитается.

А теперь вот я сижу с этим старым псом посреди ночи и говорю с ним так, будто он хранит тайны вселенной.

— Но ты не хранишь, — говорю ему.

У Ареса поднимаются уши, и он поднимает на меня свои печальные глаза.

— Это бардак, и мне придется разбираться со всем самому.

Письмо Купера все еще у меня в руке. Я бросаю на него последний взгляд и кидаю на стол.

Дед смотрит на меня со старой фотографии, стоящей на углу. Это тот раз, когда он взял меня рыбачить с яхты, мне было около одиннадцати, и я поймал большую рыбу.

На снимке я сияю, а он выглядит таким чертовски гордым мной. Будто я сделал что-то более впечатляющее, чем просто вытащил этого трепыхающегося монстра обратно на палубу с его помощью.

В тот вечер он пожарил нам эту рыбу на пляже с картофелем и каким-то неземным масляно-лимонным соусом, вкус которого я до сих пор чувствую во снах.

Он прочитал мне длинную дедовскую речь о том, что надо подтянуть оценки, особенно по истории и английскому, двум предметам, которые я почти завалил.

Сработало.

Я поднял баллы ровно настолько, чтобы перейти в тот год. Родителям я соврал о причине. Они бы не поняли, если бы я сказал, что принял мудрость старика близко к сердцу.

Черт, иногда я по нему скучаю.

Он оставил след.

Из-за деда я каким-то образом собираюсь фальшиво жениться на Страничке и рассматриваю сделку с дьяволом.

Может, я не так обречен, как всегда думал.

Может, еще не поздно в последний раз заставить деда гордиться мной.