— Сюда, моя дорогая!

Сюрреалистично.

За десять минут я прошла путь от того, как меня схватил изуродованный дикий зверь и швырнул в запертую тюремную камеру... до того, как меня проводила улыбающаяся пожилая женщина по имени Люсиль, пахнущая печеньем, в роскошную, позолоченную часть дома. Туда, где есть солнечный свет, мебель и картины на стенах.

И, что самое важное, нет металлических прутьев и тюремных камер.

Она останавливается перед резной дверью и поворачивается, улыбаясь мне.

— Сюда, дорогая, сюда.

Она поворачивает ручку и открывает двойные двери.

И у меня отвисает челюсть.

Святые угодники.

До двух месяцев назад я видела большую часть мира только по телевизору или в кино. Когда отец нашёл меня, я познакомилась с той стороной жизни, о которой и мечтать не могла: миром роскоши и богатства. Миром красивой мебели, знаменитых картин и потрясающей моды. Миром шикарных дорогих ресторанов и гламурных квартир и таунхаусов в фешенебельных районах. С отцом я многое из этого увидела в Лондоне за последние два месяца.

Ничто не сравнится с поистине царской комнатой, открывшейся передо мной.

Я в шоке следую за Люсиль, мои глаза, как блюдца.

— Ого, — тихо говорю я себе под нос.

Она смеётся музыкальным, бабушкиным смехом, поворачиваясь ко мне и заговорщицки закатывая глаза.

— Слишком пафосно, правда?

— Это... потрясающе, — шепчу я. — Абсолютно потрясающе.

Кремовые стены акцентированы мятно-зелёным цветом с золотыми элементами на рамах и подоконниках. Одна стена полностью покрыта шёлковыми обоями с красивым цветочным узором. У неё стоит золотая — настоящая золотая — кровать с балдахином, как у принцессы, с драпировками, кистями, всем, что положено.

Комната выглядит так, будто последним, кто здесь жил, была Мария-Антуанетта, и она прекрасна.

— Что это за место? — с опаской шепчу я.

Люсиль была дружелюбна и улыбалась, она даже быстро обняла меня, когда открыла камеру наверху. Но она также не ведёт меня к выходу, и она явно работает здесь. На него.

Возможно, я выскочила из огня, да в полымя. Или нет.

— Это? — Она улыбается мне. — Здесь ты будешь жить, моя дорогая.

Я смотрю на неё.

— Простите?

— Это твои личные апартаменты на время твоего...

Она улыбается мне, приподнимая брови, и я вижу, что она говорила с мистером Принцом и прекрасно осведомлена о происходящем.

–...визита к нам, — заканчивает она.

— Так это моя новая тюремная камера? — горько бросаю я.

Люсиль ничего не говорит, отворачиваясь.

— Через ту дверь — твоя ванная. И если ты скажешь мне свои размеры... — она вытаскивает карандаш и блокнот из кармана фартука —...мы посмотрим, что можно сделать с твоим гардеробом, как тебе такое?

Я смотрю на неё, слегка хмурясь.

— Это ловушка?

Она снова смеётся.

— Мистер Принц... иногда бывает колючим.

— Он монстр.

Её рот сжимается в линию: — Он колючий, — повторяет она. — Но я уверена, что твой недолгий — она выделяет это слово — визит к нам всё же может быть комфортным. Итак, размеры?

Я закусываю губу между зубами.

— Вы работаете на него?

— Я работаю в доме Принцов тридцать девять лет.

— Он всегда здесь жил?

Она кивает.

— Значит, он вырос в этом доме?

— Да. Размеры...

— А его сын?

— Вот это уже слишком, — внезапно рявкает она, её тон резко меняется, холодная тень пробегает по лицу, прежде чем она берёт себя в руки и прячет тень так же быстро, как она появилась.

— Давай пока остановимся на размерах, дорогая?

Я киваю, видя, как боль на её лице утихает, и быстро перечисляю, что помню. Я могу угадать размер талии, а также размер бюстгальтера и обуви. Но когда она доходит до длины штанины, я теряюсь.

— Не беспокойся, дорогая, — говорит она, подмигивая мне. — Пока мы можем работать с этим, а остальное дошьём на заказ. — Она ухмыляется мне. — Всё ещё думаешь, что это тюрьма?

Я пытаюсь сформулировать ответ, когда она поворачивается, подходит к окнам и резко открывает шторы. Солнечный свет заливает комнату, она направляется к двери.

— Ты голодна?

Мой желудок нетерпеливо урчит.

— Я в порядке, — лгу я.

Она улыбается: — Я принесу тебе что-нибудь поесть. Какой ты пьёшь чай?

— Я в порядке, правда.

— Роза, — она приподнимает бровь. — Все должны есть. Нет смысла объявлять голодовку.

Мои губы сжимаются, я цокаю языком.

— Я пью черный чай, спасибо, — тихо бормочу я.

Она ухмыляется: — Прекрасно. Что ж, располагайся и устраивайся, я скоро вернусь.

Я киваю, всё ещё в оцепенении, когда она выходит за дверь. Она закрывает её за собой... а затем запирает с резким металлическим щелчком.

Моё сердце падает.

— О да, Люсиль, я всё ещё думаю, что это тюрьма, раз уж ты спросила, — бормочу я кровати принцессы.

Вздыхая, я медленно обхожу комнату, всё ещё поражаясь роскоши обстановки. Я впитываю изящный декор, книжные полки, туалетный столик, уже уставленный нераспечатанной дорогой косметикой.

Гардеробная пуста. Когда я заглядываю в ванную, я почти вскрикиваю от радости.

В монастыре я делила ванную с тремя женщинами за семьдесят, и она состояла из одной душевой кабины, одной раковины с примерно пятью сантиметрами столешницы, одного унитаза и одной ванны с дверцей, которую кто-то любезно пожертвовал для сестёр с проблемными тазобедренными суставами.

Ванная в моей шикарной тюремной камере больше, чем комната, в которой я жила в монастыре. Она огромная. Три раковины — три.

Дверь ведёт в отдельную уборную. Здесь есть душевая со стеклянными стенами, достаточно большая для восьми человек, парная, сауна, прекрасная золотая и фарфоровая ванна на львиных лапах и ещё одна дверь, ведущая — к моему растущему изумлению — в отдельную комнату с собственным джакузи, встроенным в пол.

Где я, чёрт возьми?

Вернувшись в спальню, всё ещё в оцепенении, я сажусь на край кровати и по привычке тянусь за телефоном.

Чёрт.

Точно. Тиран, правящий этим дворцом, забрал его у меня раньше. Я хмурюсь, решая, что в следующий раз, когда увижу его, я выскажу ему всё, что думаю...

Я резко вздыхаю, вскакивая с кровати, когда дверь комнаты быстро отпирается и распахивается так сильно, что я удивляюсь, как она не пробила стену, ударившись о неё. Я вздрагиваю, бледнея и отступая, когда сам зверь врывается внутрь, сверля меня злобным взглядом.

— Кто ты? — рычит он, его голос одновременно бархатный и ядовитый. Шёлк, обёрнутый вокруг бритвенно-острого лезвия.

В девятисотый раз я смотрю на него, зажатая между борющимися чувствами страха и влечения.

Что очень несправедливо.

Монстры должны быть абсолютно ужасающими. Они должны пугать, заставлять кричать и бежать.

Они не должны выглядеть, как секс на палочке и греховно красивые модели с обложек журналов.

Даже со шрамом на лице и ожогами на шее Оливер Принц — смертельно привлекательный человек.

Жаль, что он огромный мудак и жестокое, бездушное чудовище.

— Кто. Ты, — снова хрипит он.

Я дрожу от страха, обхватывая себя руками и закусывая губу.

— Я Роза.

Его глаза сужаются.

— И Пол — твой настоящий отец?

— Да.

— От кого?

Я хмурюсь: — Прости?

— Кто тебя родил? — холодно рявкает он.

— Моя мать?

Его челюсть дёргается, глаза опасно сужаются.

— Не умничай. Кто она?

На секунду моя память переносится за стол переговоров, где Атлас Дракос рассказал мне правду о моей матери. И на одну безумную секунду я представляю, как рассказываю этому вспыльчивому задире, кем на самом деле была моя мама. Что она была принцессой Ирландской мафии. Может быть, это его напугает.

Но как только я думаю об этом и снова смотрю на него, я понимаю, насколько это смешная и ужасная идея.

Да, конечно. Как будто что-то может напугать этого монстра. Ему всё равно. Я имею в виду, он буквально похищает меня и держит в плену. Поэтому вместо этого я пожимаю плечом.

— Не знаю, — лгу я. — Какая-то его интрижка.

Оливер хмыкает, глубоко хмурясь.

— Она бросила меня сразу после моего рождения. Её родители не одобряли моего отца. — По крайней мере, эта часть правда.

— Ну, значит, есть шанс, что в твоей голове всё же есть какие-то мозги, генетически говоря.

Я сверлю его взглядом.

— Почему вы так злы на меня?

Губы Оливера изгибаются в опасной, жестокой улыбке.

— Думаешь, это я злюсь на тебя?

— Ладно, почему вы ведёте себя как мудак?!

Его рот опасно изгибается в уголках, когда он наклоняется близко, превращая моё сердце в лёд.

— Мудак — возможно, самое приятное, что мне говорили за последние годы.

Я вздрагиваю.

— Ты хорошо знаешь своего отца?

— Я...

Совсем нет, — думаю я про себя. Я имею в виду, он мой отец, но я знаю его всего два месяца.

— Мы всё ещё... узнаём друг друга, — продолжаю я нерешительно. — Мы недавно воссоединились.

Брови Оливера взлетают.

— Я выросла в монастыре. Он нашёл меня всего несколько месяцев назад.

— В монастыре?

Я нерешительно киваю. Он презрительно улыбается.

— Как в монастыре, чтобы стать монахиней?

— Да.

— И ты?

Я хмурюсь: — Я кто?

— Монахиня.

Я качаю головой: — Нет.

Не совсем. Несколько месяцев назад я попросила сестру Кармен начать рассматривать мою кандидатуру на постулантство, первый шаг к новициату на пути к принятию обетов. Но я почти уверена, что её часто повторяемое «Мы скоро поговорим об этом» было её вежливым отказом.

Я поднимаю взгляд и вздрагиваю от того, как ледяной голубой взгляд Оливера вонзается в меня, будто пытаясь вырвать правду из моей головы. Его челюсть скрежещет. Мускулистые руки скрещены на мощной груди.

Это так странно: на каждом его фото в интернете — буквально на каждом — мужчина всегда выглядел так, будто только что сделал лучшую стрижку в своей жизни, только что побрился и был безупречно одет в самую дорогую одежду. Он выглядел как модель Armani. Всегда.

Мужчина, стоящий в нескольких шагах от меня, выглядит как опасный, грубый брат-близнец той модели Armani, которому на всё плевать.

В шрамах. С растрёпанными волосами. С небритой, щетинистой челюстью. На нём тёмные джинсы, белая футболка и расстёгнутая толстовка с дырами. Я вижу татуировки, выглядывающие из-под ворота футболки и из-под манжет толстовки.

У него были они раньше? Они всегда были скрыты смокингами и костюмами?

Я вздрагиваю, когда он хрустит шеей, приближаясь ко мне.

— Ты веришь в Бога?

Я нервно сглатываю: — Да?

Оливер холодно улыбается и хмыкает.

— Сколько раз ты произносила эту ложь?

Я киплю, моё лицо краснеет, я опускаю взгляд в пол. Я верю в Бога. Я имею в виду, я думаю, что верю. Но не так, как должна, если бы была на пути к монашеству. И сестра Кармен, и другие сёстры в Богоматери Хильдегард знали это.

Честно говоря, я не умирала от желания стать монахиней. Просто казалось, что если я всё равно собираюсь жить там вечно... то почему бы и нет, правильно?

— Значит, ты не была монахиней.

Я сглатываю, отводя взгляд.

— Я проходила обучение, чтобы стать монахиней.

— Почему? — рявкает он.

Я даже не знаю, как ответить на этот вопрос, но Оливер, кажется, уже потерял интерес.

— Что ж, моя маленькая пленница, — хрипит он, нависая надо мной и заставляя моё сердце колотиться, а пальцы ног поджиматься. — Бога ты здесь не найдёшь.

Он разворачивается и уходит от меня, проводя рукой по растрёпанным волосам.

— Вот как это будет. Ты будешь моей гостьей на определённых условиях.

Он поворачивается и сверлит меня взглядом.

— Понятно?

Я быстро киваю: — Да. Каковы условия...

— Ты будешь делать то, что я скажу, для начала, — хмыкает он.

— А если я откажусь?

Оливер останавливается, и я вздрагиваю от того, как его глаза злобно вонзаются в меня.

— Я бы не советовал. Если яснее, ты будешь делать всё, что я попрошу или прикажу.

Его взгляд скользит с моего лица, тёмно и чувственно, но не похотливо, по моему телу. Я чувствую, как он срезает с меня одежду взглядом, оставляя дрожать и покрываться жаром.

Ужасным, ужасным, греховным жаром.

И внезапно у меня отвисает челюсть, когда его чувственный взгляд говорит мне всё, что он не произносит вслух.

Ты будешь делать всё, что я попрошу.

— Я не буду... — Моё лицо заливается жаром, я опускаю взгляд на свои переплетённые руки.

Оливер холодно улыбается.

— Ты не будешь что?

— Я не буду... — Я краснею. — Вы знаете, — тихо шепчу я.

— Но я не знаю, — мурлычет он с тёмным весельем. — Пожалуйста, просвети меня.

Я заикаюсь, мои щёки горят, когда я снова поднимаю на него взгляд.

— Я не буду делать эти вещи...

Я вздыхаю, когда он внезапно движется ко мне, я отступаю от него, пока не упираюсь спиной в стену. Оливер нависает надо мной, прижав кулак к стене у моей головы.

Его дико красивые, пронзительные голубые глаза вонзаются в мою душу.

— Ах, но ты будешь, моя маленькая Роза, — шипит он, одновременно пугая и наполняя меня запретным, горячим желанием.

Мы замираем, в дюйме друг от друга. Зверь нависает надо мной, прижимая к стене. Будто он собирается сожрать меня. Или сорвать с меня одежду. Осквернить меня.

Я дрожу, и я уже не уверена, от страха это или от возбуждения. Они борются за мою смертную душу.

Внезапно челюсть Оливера скрежещет, и без единого слова он разворачивается и идёт к двери.

— Ты примешь ванну, оденешься и будешь за ужином в большом зале через два часа.

Он рывком открывает дверь и собирается уйти.

— А если я не приду?

Оливер замирает в дверном проёме. Холод пробегает по моему позвоночнику от того, как он оглядывается на меня через плечо, будто превращая меня в пепел одним жаром своего взгляда.

— Здесь нет если, Роза, — бормочет он. — Ты можешь либо сделать всё это сама, либо я могу подняться и сделать всё за тебя. Выбирай.

Он поворачивается, и прежде чем я понимаю, что происходит, он уже пересекает комнату и снова прижимает меня к стене. Я вздрагиваю, взрывы и сигналы тревоги проносятся в голове, я задыхаюсь. Его рука выдёргивается, тянется ко мне.

Моё лицо становится багровым, реальность расплывается по краям, когда он цепляется пальцем за верхнюю пуговицу моей блузки, будто собираясь притянуть меня к себе. Он тянет, и когда я не падаю ему на грудь, он внезапно тонко улыбается.

Быстрым рывком он сильно дёргает. Я издаю писк, задыхаясь, когда его палец срывает верхнюю пуговицу, и блузка распахивается, открывая декольте.

Жар взрывается в моём нутре. Моя рука взлетает, чтобы схватить ворот блузки. Оливер холодно улыбается.

— Предупреждение, Роза, — рычит он. — Мои методы вряд ли будут такими же нежными, как ты привыкла. Будь внизу через два часа или столкнись с последствиями, к которым ты точно не готова.

И вот так он поворачивается и выходит, с грохотом запирая за собой дверь.

Я всё ещё стою там, в шоке, возбужденная и пульсирующая чем-то греховным и неправильным ещё долго после того, как он ушёл.

Я должна выбраться отсюда.

Прежде чем он сожрёт меня целиком. Прежде чем он сделает со мной всё, что захочет.

Прежде чем я погружусь в этот водоворот тьмы так глубоко, что позволю ему это.

Мои глаза летят к простыням, а затем к большим окнам с видом на территорию.

Я уберусь отсюда к чёртовой матери.