Тридцать два года назад:

— Снова.

Я моргаю. Мои губы потрескались, горло пересохло, сердце уходит в пятки. Я смотрю через комнату на отца, бесстрастно сидящего за столом.

— Что?

Я морщусь, как только слова слетают с губ, видя тень, пробежавшую по его лицу.

— Что — неподобающий способ для сына обращаться к отцу, Оливер.

Я знаю это. Мне вбили это в голову вместе со всеми остальными правилами с тех пор, как я был достаточно взрослым, чтобы понимать слова.

Я неловко сглатываю, кивая ему.

— Я хотел сказать: «Прошу прощения, отец».

Он фыркает.

— Ты отлично знаешь, что я только что сказал.

Его пальцы барабанят по столу, глаза вонзаются в меня.

— Снова, Оливер.

Я сжимаюсь изнутри.

— Какую часть, отец?

Я только что закончил, по памяти, без записей, полуторачасовую презентацию о кампании Александра Македонского в Иссе.

Полтора часа. Без воды и без перерыва.

Мне десять лет.

— Какую часть? — Его улыбка становится тоньше. — С самого начала, Оливер.

Моё сердце рушится.

— Но... я только что...

— Да, сын, я знаю, что ты только что закончил всю презентацию. Я не говорю, что она была плохой.

Вот оно. Крупица благосклонности, чтобы едва смягчить острые углы. Так Реджинальд Принц показывает свою «тёплую и пушистую» сторону.

— Это была довольно глубокая презентация, Оливер.

— Тогда зачем?

Его бровь приподнимается, и мой рот захлопывается.

— Я прошу тебя повторить, потому что, хотя информация была хороша и презентация хорошо структурирована, подача была... — Его пальцы снова барабанят по столу, подбирая слово. — Субоптимальной.

Субоптимальной.

— Как мне следовало улучшить её, отец? — говорю я сквозь стиснутые зубы.

Неправильный ответ.

Хотя я добавил лишь крошечную нотку сарказма, чтобы утолить собственный гнев, он слышит это. Я вижу, как холод и недовольство проходят по его лицу.

— Ну, для начала, можешь убрать свой наглый тон, — рявкает Реджинальд. — Дело не просто в пересказе информации, Оливер. Я прекрасно осведомлён о кампании Александра Македонского в Персии. Я просил тебя сделать презентацию не для того, чтобы узнать что-то новое. Я хочу услышать информацию лучше.

Я киваю, когда он вздыхает и откидывается на спинку стула.

— Недостаточно быть хорошим, Оливер. Ты должен быть лучшим. Твоя кровь и происхождение требуют этого.

Он требует этого. Потому что он тиран.

Моя мать не потерпела бы такого давления. Но трудно протестовать, когда ты мёртва.

— Итак. С самого начала. Ты не учишь меня ничему новому, Оливер. Ты освещаешь знания по-новому. Снова.

Я тяжело сглатываю, горло хриплое и сухое. Мозг болит. Ноги онемели.

— Я...

— Есть проблема?

— Нет, просто... — Я хмурюсь. — Могу я сначала сделать небольшой перерыв?

Его брови сходятся. Его рот опасно сжимается.

— Ты понимаешь, что будет, если я сделаю небольшой перерыв в работе? Если я сделаю небольшой перерыв, я потеряю преимущество. Мои решения, Оливер, которые дают тебе крышу над головой и обувь на ногах, принимаются в мгновение ока. Если я буду тратить время впустую и закину ноги на стол, кто-то другой получит это преимущество, а я потеряю своё. И это неприемлемо. Это неприемлемо для любого мужчины в любом бизнесе, и уж точно неприемлемо для Принца!

Он резко встаёт, и я вижу это в реальном времени: как его поведение меняется с просто властного отца на жестокого тирана. Это не о дисциплине. Это не о формировании меня. Это о контроле.

Я не понимаю, что сверлю его взглядом, пока не становится слишком поздно.

— Я вижу вызов в твоих глазах, Оливер.

В комнате становится холоднее, когда он выходит из-за стола и направляется ко мне. Моё сердце сжимается, тело напрягается. Но я отказываюсь отступать или поворачиваться и бежать.

— Ты думаешь, это о контроле, сын?

— Это о...

Я вскрикиваю, когда тыльная сторона его ладони бьёт меня по уху, разворачивая мою голову и сбивая с ног. Если бы я был готов или если бы я не стоял и не говорил полтора часа, я мог бы удержаться вовремя.

Но я падаю на землю.

Моё лицо горит, и моя кровь превращается в огонь, когда я инстинктивно разворачиваюсь к нему с рыком.

Мой отец холодно улыбается.

— Вот оно. Хорошо. Это твой огонь. Это королевская кровь Принцов в твоих венах, сын.

Я сверлю его взглядом.

— Ты не можешь...

— Я не могу что? Дисциплинировать собственного сына? — Он снова улыбается, наклоняясь ближе, и я вздрагиваю. — Смотри.

Он протягивает мне руку. Когда я настороженно смотрю на неё, он тёмно усмехается.

— Если бы я хотел ударить тебя снова, я бы уже сделал это. Принимай союзы, когда они у тебя есть, Оливер. Тебе стоит запомнить это.

Да. Мне стоит запомнить все отцовские уроки и советы, которые он мне давал, почти все из которых буквально вырваны из страниц «Искусства войны» Сунь-Цзы. Но я беру его руку, морщась, когда он рывком поднимает меня на ноги.

Отец отряхивает мои плечи, поправляя рубашку и выпрямляя галстук, затем убирает волосы с моего лица.

— Вот так. Стой прямо. Хорошо, вот так.

Его бровь резко взлетает.

— И убери вызов. Он не поможет тебе с презентацией.

Я сглатываю и киваю.

— Я знаю, как ты смотришь на меня, сын, — тихо говорит он. — И я знаю, что я с тобой строг. Но жизнь, даже с именем Принца, со всеми привилегиями, деньгами и властью, которые с ним приходят, трудна. Ты можешь использовать эти деньги и власть как щит или как подушку, чтобы развалиться на ней. Или ты можешь использовать их как оружие, которым они являются, чтобы взять у мира своё по праву.

Он отступает, расправляя плечи и глядя на меня.

— Недостаточно быть хорошим, Оливер. Ты должен быть лучшим.

Он похлопывает меня по плечам, великодушно улыбаясь, затем идёт обратно к своему стулу за столом. Его пальцы снова стучат по столу.

— А теперь. Ещё раз с самого начала. Просвети меня, Оливер. И помни: контроль, всегда.

Настоящее время:

Через два часа после того, как я оставил Розу в её комнате, я сижу один в большом обеденном зале.

Я мрачно смотрю в стакан с виски. Мой взгляд поднимается над жидкостью и оглядывает край стакана на множество блюд, разложенных передо мной на столе. А за ними — приборы, которые Люсиль настояла поставить для Розы.

Но стул перед этими приборами пуст.

Пять минут спустя моё настроение ещё больше темнеет. Ещё через пять минут оно становится чёрным.

Она не просто опоздала. Это не опоздание.

Это вызов.

Это отказ понимать серьёзность её положения или моих правил.

Я кручу виски в стакане. Конечно, она не понимает. Она дочь Пола, грёбаного, Лорана — той породы «мягких богачей», которую мой отец вытравливал из меня всё моё детство.

Мне плевать, что она провела последние двадцать лет в грёбаной монастыре, вдали от своего жалкого папаши. Мне плевать, даже если она раздала всё своё имущество обездоленным сиротам Индии. Мне также плевать, что это за фамилия Карсон.

Она грёбаная Лоран, а это значит, что она слаба. Это значит, что она привилегированна, беспечно неосведомлена и не обременена правилами и законами.

Моя челюсть сжимается, я залпом допиваю остатки напитка и с грохотом ставлю стакан на стол, звеня столовыми приборами и заставляя свечи мерцать. С рыком я отодвигаю стул, встаю и вылетаю из обеденного зала к лестнице.

В идеальном мире Пол вернёт то, что мне нужно, в ближайшие двадцать четыре часа и принесёт это мне. После чего это назойливо привлекательное отвлечение, прячущееся в моих коридорах и разрушающее моё уединение, сможет убраться туда, откуда пришло.

Конечно, Пол не вернётся — возможность, которую он, уверен, рассматривал, но, возможно, ещё сможет перешагнуть, учитывая, что его дочь сейчас моя пленница.

Когда он вернётся с тем, что я хочу... когда бы это, блять, ни случилось... он отправится обратно в ту башню, пока я не решу, как именно его уничтожить.

Но до того момента, как Пол вернётся в свою камеру, а она уйдёт, она будет мне подчиняться.

Она не гостья. Она не моя спутница за ужином. Она даже не моя услада для глаз.

Она моя чертова пленница. Моя заложница. И когда я говорю «прыгай», ей лучше спросить «как высоко».

Я поднимаю кулак и угрожающе стучу в её дверь — так сильно, что слышу испуганный вздох с другой стороны. Это заставляет меня улыбнуться.

— Что вам надо?!

Мои глаза сужаются в щёлочки, губы кривятся в рыке.

Что мне надо? Такие вещи, от которых ты закричишь, малышка.

— Два часа было пятнадцать минут назад, блять! — рявкаю я сквозь дверь. — Так что спускайся, мать твою.

— Я не голодна! — кричит она в ответ.

Я закатываю глаза.

— Я не играю.

— И я не голодна! Так что уходи!

Мой гнев взрывается, как бензин, коснувшийся зажжённой спички. Мои глаза вонзаются в дверь, кровь закипает.

— Возможно, ты забыла, чей это дом и кто здесь пленник?

— Значит, я пленница!

Чёрт бы побрал эту девчонку.

— Возможно, я был недостаточно ясен ранее. Ты то, что я скажу! Ты будешь делать то, что я прикажу, когда я прикажу. Это достаточно ясно для тебя? — реву я сквозь дверь.

— Я не ваша служанка!

— Нет, ты моя чертова ПЛЕННИЦА! — воплю я.

— Неудивительно, что вы живёте один в жутком старом проклятом доме! — кричит она в ответ.

— Я живу в этом доме один, потому что я так хочу.

— Это вы себе говорите? Я думала, потому что вы огромный мудак!

Я почти улыбаюсь тому, как она произносит это слово. Её обращение с «мудаком» как с самым холодным, жестоким оскорблением в истории оскорблений говорит мне всё, что нужно знать об этой девушке. Назвав меня мудаком, она, вероятно, только что обнаружила в себе тьму, о существовании которой даже не подозревала.

— Если ты хочешь злиться на меня за то, что твой отец — лживый, предательский вор, пожалуйста, давай.

— К чёрту! — бросает она. — Мой отец не такой!

— Если это помогает тебе спать по ночам.

— Мне?! — рявкает она. — А вы?! Как вы спите по ночам, заключая людей в тюрьму, держа их...

— Я сплю, как грёбаный младенец! — яростно реву я. — И это твой последний шанс! Ужин — сейчас. Ты можешь спуститься и поесть, или можешь сдохнуть с голоду в этой комнате. Но будь уверена: мои правила в этом доме — закон. На этот раз, если ты продолжишь их нарушать, наказание — остаться без ужина. В следующий раз это будет нечто гораздо более серьёзное.

— Что вы сделаете, вымоете мне рот с мылом?!

— Я именно так и сделаю, блять! — рявкаю я. — Но я думал скорее о том, чтобы положить тебя к себе на колени и выбить из тебя эту дерзость.

Я слышу её резкий вдох.

— Не смейте прикасаться ко мне, — выдавливает она.

— Соблюдай правила, пока ты здесь, и мне не придётся.

— Если вы попытаетесь хоть пальцем до меня дотронуться...

— Ужин или нет, принцесса, — шиплю я.

— Идите к чёрту!

Это происходит без предупреждения. Ярость вырывается из меня, как дикий зверь, и на мгновение гнев полностью овладевает мной. Нейроны не соединяются. Синапсы не передают сигналы. Тьма взрывается во мне, как водородная бомба, и я реву, колотя кулаками в дверь снова и снова, когда мой монстр вырывается наружу, крича.

Вспышка — и всё кончено.

Я стискиваю зубы, дрожа и зажмуриваясь. Мои ладони и лоб прижимаются к двери.

Внутри я слышу её сдавленные всхлипы и испуганный звук. Господи, она, наверное, заперлась в ванной.

Я закрываю глаза, вдыхая воздух, и физически заталкиваю зверя обратно в клетку, запирая его глубоко внутри.

Я был зол. Но это... это было что-то другое. Это было «другое».

Моё проклятие, которое в конце концов поглотит меня.

Но не сегодня, блять.

Я стискиваю зубы, восстанавливая контроль и заталкивая остатки тьмы обратно в клетку. Я прочищаю горло и открываю рот, чтобы сказать ещё что-то. Но какой смысл? Какая польза?

Зачем бороться или пытаться скрыть неизбежное?

Не говоря ни слова, я ухожу, доходя до своих покоев в западном крыле. Я не понимаю, что сжимал руки в кулаки, будто одно это движение сдерживает прилив, пока не возвращаюсь в свою комнату. После чего моя рука резко взлетает, и кулак пробивает дыру в стене.

Какая разница, что это всё?

Моё время на исходе.

Я закрываю глаза, делаю вдох и подхожу к тумбочке. Я должен придерживаться предписанной дневной дозы, но к чёрту.

Двадцать миллилитров спустя я позволяю глазам закрыться, вытаскивая иглу из вены. Я проглатываю ненависть, насилие и отсутствие контроля и чувствую, как рёв внутри стихает.

У бара я пропускаю стакан, беру только бутылку и выхожу на балкон. Я плюхаюсь в кресло, которое вытащил сюда месяцы назад, и подношу виски к губам.

Объективно, ничего из этого не имеет значения.

Я скоро уйду.

Но с другой стороны, имеет, потому что я не знаю, как не заботиться или как отпустить. Сколько бы времени у меня ни осталось, у меня будет контроль.

Над собой. Над всем вокруг.

Над Розой.

И ей лучше с этим смириться.