Я ворвался на эту башню с сердцем, полным насилия и мести.

На обратном пути оно разрывается от победы.

Смертоносная, торжествующая улыбка расползается по моему лицу, когда я топаю вниз по ступеням, и я не против признаться, что очень доволен собой. Я убиваю двух зайцев одним очень жестоким, давно назревшим камнем.

Во-первых, я заставлю Пола страдать. По крайней мере, заставлю его страдать, если в его жалком теле осталась хоть капля человеческого сострадания к кому-либо, кроме себя. Если нет, ну, тогда это безнадёжное дело.

Потому что я только что отпустил его. И если ему наплевать на Розу и в его толстой голове есть хоть какие-то мозги, через двадцать четыре часа он будет в стране без экстрадиции, делая пластическую операцию.

Но.

При всём его распутстве, дерьме и нарциссизме он всё ещё человек. Роза действительно его дочь, и я видел, как он на неё смотрел.

Нет, он вернётся. А если попытается сбежать, у меня есть другие способы заставить его принести то, что я хочу. Потому что это второй заяц, которого я убиваю этим камнем.

Годы назад, когда мы с Ванессой развелись, я был зол. Не из-за эмоций, любви или другой ерунды. Я был взбешён, потому что это было поражение. А я, блять, ненавижу проигрывать.

Я ненавижу это до сих пор и ненавидел ещё больше, когда был вспыльчивым двадцатиоднолетним парнем, нацелившимся на покорение финансового мира. Любое поражение могло сбить меня с пути, когда я пробивался наверх. И когда моя собственная, блять, жена ушла от меня к этому придурку Полу, это было не потому, что уязвлено моё самолюбие или эго, или разбито сердце, или ещё какая-то чушь.

Это было потому, что мои бизнес-планы внезапно оказались под угрозой.

И поэтому я согласился на всё, что она хотела при разделе, лишь бы покончить с этим как можно быстрее. Я был полностью готов бороться с ней за Джейкоба не на жизнь, а на смерть. Затем, когда она отказалась от него, как от старой кухонной техники, которая ей больше не нужна? Что ж, это была горькая пилюля. Но в итоге я был рад, что он полностью мой.

Однако в своей спешке избавиться от неё я упустил кое-что из виду. Ванесса не провела меня. Не то чтобы частью её грандиозного плана было забрать Kensington Gardens Limited или, конкретнее, Nanosplice Biotech Incorporated. Проблема в том, что я оформил холдинговую компанию Kensington Gardens Limited на её имя по разным налоговым причинам.

И эта холдинговая компания, как оказалось, была единственным владельцем Nanosplice Biotech Incorporated.

За прошедшие годы эта компания стала для меня важна. Не их прибыль. Она мне не нужна.

Важна технология, которая лежит на защищённом жёстком диске где-то там, покрываясь пылью, потому что они не знают, что это такое.

Я знаю.

Моё проклятие — генетическое. Серебряная пуля, зарытая глубоко в моей ДНК, которая однажды, в не очень отдалённом будущем, убьёт меня.

Мой единственный шанс из миллиона — технология секвенирования генов, на которую у Nanosplice Biotech есть эксклюзивный патент. Не то чтобы мне было дело до патентного права, когда речь идёт о моей жизни. Я бы давно заставил свою команду учёных разработать его, будь то так, закон был бы не помехой.

Проблема в том, что исследования даже для воссоздания технологии тоже заперты в Nanosplice Biotech. Что оставляет меня прямо в заднице, без весла.

Возможность просто купить компанию или технологию обратно всегда была. Но когда я решил проглотить гордость и выкупить её у Пола несколько лет назад — ради, знаете, продолжения жизни — моё предварительное расследование показало, что он продал или отдал её неизвестной стороне.

Я знал всё это до того, как попросил его вернуть мне её. Я надеялся, что он просто сдаст нового владельца биотех-компании. Когда он этого не сделал, но тут же предложил вернуть её, я увидел свою возможность.

Не только заполучить компанию.

Заполучить её.

Мне нужно, чтобы Пол принёс мне эту технологию секвенирования генов, иначе я умру. Но пока он там возится и делает всё, что должен, чтобы добыть её для меня, Роза останется здесь.

Со мной.

Моя красивая маленькая заложница.

Я голодно ухмыляюсь про себя, огибая угол у подножия северной башни. У меня есть все намерения пройти прямо в свои покои и налить себе очень большой напиток, как вдруг пять футов и один дюйм муки и английской дерзости встают у меня на пути.

— Какого, мать твою, хрена, ты, по-твоему, делаешь?!

Неважно, как долго она у меня работает и насколько она неотъемлемая часть моей жизни, Люсиль понимает, что перешла все границы, как только слова слетают с её губ. Даже с её железным характером я вижу страх, вспыхнувший в её глазах на секунду, когда я смотрю на неё сверху вниз.

— Я бы переформулировал на твоём месте, — рычу я.

Она поджимает губы, прочищая горло. Но она не робеет. Она не отступает. Она никогда этого не делает, что бесит, ни разу за тридцать девять или около того лет, что я её знаю, с тех пор, как она начала работать на мою семью, когда я был маленьким.

— Что я хотела сказать, — чопорно говорит она, — так это то, что, чёрт возьми, происходит с пленниками в доме, Оливер?

— Понятия не имею, о чём ты.

Губы Люсиль сжимаются, её седые брови глубоко хмурятся.

— Оливер, я не глухая.

— Ну, дай пару лет. Дойдёшь.

Я колко улыбаюсь, пытаясь пройти мимо неё. Но, к бешенству, она переступает, снова вставая у меня на пути.

— Я вижу, ты в настроении, и я вижу, ты пил, Оливер.

Она сверлит меня взглядом.

Я вздыхаю: — Вентворт, полагаю?

— Ты имеешь в виду, не он ли разболтал о грёбаной тюрьме, которую ты устроил в северной башне?

Моя бровь резко взлетает.

— Что ж, как бы мне ни хотелось подставить его, нет. Тебя выдал пленник, который только что вылетел из северной башни, выглядя так, будто за ним гнался сам дьявол.

Я довольно улыбаюсь.

— Он обоссался? Скажи, что он обоссался.

Она закатывает глаза.

— Что бы это ни было, ты зашёл слишком далеко.

— Когда мне понадобится выговор, Люсиль, — холодно рявкаю я, — я буду знать, где тебя найти: на кухне, где тебе и место.

Она поджимает губы, мрачно глядя на меня.

Ладно, это было уже за гранью, даже для меня. Я ворчу, поднося руку к переносице.

— Скажем так, это не то, о чём тебе стоит беспокоиться.

Люсиль упирается кулаками в широкие бёдра, сужая глаза в том вызывающем взгляде, который позволителен только ей.

— Видишь, вот где ты ошибаешься, Олли.

Я хмурюсь: — Прости?

Люсиль может многое позволить себе со мной, потому что она практически вырастила меня, и она почти как бабушка, которой у меня никогда не было, или мать, которой у меня почти не было. Но сейчас она сильно перегибает палку, разговаривая со мной так.

— Если хочешь играть в свои маленькие школьные игры с деловыми партнёрами, это твоё дело. Хотя я никогда не пойму, почему вы, мужики, всегда устраиваете эти идиотские соревнования, кто больше.

Я кривлюсь.

— Сделай одолжение и никогда больше не произноси это слово при мне.

Она вздыхает: — Мне плевать на мужчину, который только что выбежал отсюда. Не понравился он мне. Похож на скользкого засранца...

— Можешь рассчитывать на хорошую рождественскую премию за эти слова.

Она закатывает глаза.

— Но меня волнует девушка, которая всё ещё наверху.

Моё лицо темнеет.

— Думаю, мы уже это обсуждали. Не. Твоё. Дело.

Люсиль холодно смеётся.

— Ты правда думаешь, что меня не должно волновать, что ты держишь ребёнка в той башне?!

— Она явно не ребёнок.

— Оливер Принц! — возмущается Люсиль, тыча пальцем мне в лицо.

— Это сложно, — цежу я сквозь стиснутые зубы, мрачно хмурясь. — И, насколько вежливо я могу это сказать, это далеко выше твоей зарплаты.

— Человеческое достоинство не выше моей зарплаты!

— Оставь это. — Я предупреждаю.

— Или что?! — парирует она. — Ты уволишь меня?!

— Не искушай, — бормочу я.

— Ты вообще знаешь, как пользоваться тостером? Стиральной машиной?

Я сверлю её взглядом: — Уверен, разберусь.

— Кто она?

Мой гнев вспыхивает.

— Оставь, Люсиль.

Моя экономка сверлит меня ответным взглядом, снова упираясь кулаками в бёдра и поджимая губы, прежде чем сменить тактику.

— Она останется с нами надолго?

— Если у того скулящего мелкого говнюка, которого ты видела выбегающим, есть хоть капля ума, нет. Ненадолго.

— Но достаточно, чтобы провести ночь?

Определённо.

— Вероятно, — хмыкаю я.

— Достаточно, чтобы провести пару ночей?

Я тяжело вздыхаю: — Понятия не имею, блять.

— Ну, она не будет ночевать в грёбаной тюремной камере в башне.

— О, поверь мне, — хриплю я, поворачиваясь, чтобы уйти. — Будет.

— Оливер, сделаешь ещё шаг, и обещаю: завтрак у твоей двери не появится.

— Я всё равно не ем большую часть завтрака, Люсиль.

— Тогда я отравлю тот грёбаный тост, который ты ешь.

Я поворачиваюсь и сверлю её взглядом, глаза сужаются.

— Ты только что призналась в заговоре с целью моего убийства? Ты на очень тонком льду.

Она на нём, и она это знает, и я вижу, как она слегка бледнеет.

Мне не нравится пугать единственных людей, которые меня знают. Но это нужно прекратить.

— Как я и сказала, — бормочет она. — Я не притворяюсь, что понимаю, в какие игры ты играешь.

— Что в этом кажется тебе игрой, Люсиль?

— Она не останется в тюремной камере, Оливер, — рявкает Люсиль. Она хмурится, но затем выражение её лица смягчается, она подходит ближе и с грустью смотрит мне в глаза.

— Я знаю, что ты где-то там, Олли, — мягко говорит она.

Моя челюсть скрежещет.

Мне не нужен, и никогда не был нужен разговор «я чувствую то же, что и ты, я страдаю так же, как и ты». Не от неё, даже если Люсиль была вторым родителем Джейкоба. Она может не быть его кровной матерью, но она растила его, как если бы была.

Как бы сильно я ни страдал, она страдает так же сильно. Но это всё равно не значит, что мне нужен этот грёбаный разговор. Никогда.

Она вздыхает: — Слушай, я не настаиваю, чтобы ты отправил её домой. Я понимаю, что это больше меня. Но я настаиваю, чтобы она осталась в нормальной комнате с нормальной кроватью, а не на полу тюремной камеры.

Я хмурюсь.

— Кто был тот мужчина, что выбежал отсюда?

Мои зубы скрежещут, я отвожу взгляд.

— Её отец.

— И у тебя с ним свои счёты?

Мои зубы сверкают.

— Мягко сказано.

— Она когда-нибудь делала тебе что-то плохое?

Я сверлю её взглядом. Люсиль не отступает.

— Выпусти её, Оливер. Тебе-то, как никому, должно быть известно о том, что ребёнок не должен страдать за грехи отца...

Это переполняет чашу.

— Ни. Слова. Больше.

В моём тоне и в том, как я злобно смотрю на Люсиль, слышна смертоносная резкость. Но монстр не стоит за кулисами, дёргая за ниточки.

Я тяжело вздыхаю, хмуро отворачиваясь.

— Чёрт с тобой, — бормочу я. — Найди ей какую-нибудь каморку для ночлега.

Краем глаза я вижу, как по лицу Люсиль расползается улыбка.

— С этим я справлюсь. — Она отворачивается. — Я подготовлю гостевую спальню в восточном крыле.

Моя челюсть сжимается, я рычу и разворачиваюсь.

— Она моя грёбаная пленница, Люсиль! — кричу я ей в спину.

— Ну и что! — Она оборачивается и ухмыляется мне. — Она будет самой уютной пленницей в Англии.

Я смотрю, как она исчезает в восточном крыле особняка. Затем, выплюнув проклятие, я разворачиваюсь и несусь вверх по лестнице в западное крыло. Я влетаю в коридор, останавливаясь раз, чтобы выругаться и сорвать со стены картину с полем, пробив в ней дыру ногой просто потому, что могу, прежде чем ворваться в свою комнату и захлопнуть дверь.

Какого хрена.

— Насколько я помню, я хозяин этого дома, — шиплю я в пустоту.

Я пинаю кучу пустых бутылок с дороги, направляясь к бару в углу. Я плещу виски в пыльный стакан, залпом выпиваю, затем хватаю бутылку и выхожу на балкон с видом на розовые сады.

Я делаю глубокий глоток, глаза сужены, сердце черно.

Все мои мысли о моей соблазнительной маленькой пленнице, запертой наверху, как сладкая птичка в клетке.

Моя красивая маленькая заложница.

Быстро мой гнев превращается во что-то более тёмное. Что-то сладострастное, коварное, порочное. Я начинаю представлять, что будет, если Пол не справится. Что я сделаю...

Жар вспыхивает в груди, за ним следует пульсация похоти, проходящая по венам и нагревающая кровь до напалма. Мои яйца покалывают, я стону, когда мой член набухает, толстый, горячий и голодный, пульсируя у бедра.

Я сижу в тенях, попивая.

Думая о том, что сделаю с Розой.