Шесть месяцев спустя:

Перемены — это хорошо.

Долгое время они пугали меня. Мне нравились мои ритуалы и маленький мир, в котором я существовала в стенах Богоматери Хильдегард. Сёстры, книги, сад сзади и, конечно, моё пианино.

Но затем перемены нашли меня. Большие перемены. И хотя я так долго была ошеломлена этими переменами, захвачена ими, как блуждающей волной, а затем так много сил потратила на борьбу со следующими переменами, в конце концов мы с переменами нашли общий язык.

Или, возможно, я просто влюбилась.

Потому что это меняет всё.

Как бы то ни было, перемены больше не пугают и не ошеломляют меня. Я также больше не смотрю на них как на дверь в одну сторону, через которую нельзя вернуться.

Жизнь течёт. Жизнь держит нас в тонусе.

Как и попытки угнаться за Люсиль на кухне.

— Горячее сзади!

Я вздыхаю, прижимаясь к стойке, когда она проносится за мной с горячим противнем запечённых овощей. Она ставит его на подставку, затем разворачивается и мгновенно идёт к плите, помешивая одну кастрюлю и добавляя ингредиенты в другую. А затем она снова в деле, хватая нож и нарезая.

Она буквально готовит шесть блюд одновременно. А я тут мучаюсь с одним грёбаным пирогом.

Люсиль внезапно поднимает взгляд, будто чувствуя мой взгляд. Она ухмыляется, видя ужас на моём лице.

— О, это не соревнование, дорогая. Кроме того, у меня было намного больше практики.

— Да, а я проваливаю один яблочный пирог.

— Ну, отдай себе должное. Это тарт, дорогая. Это на ступеньку выше простого пирога с двумя коржами.

— О, ну, в таком случае...

Она сердечно смеётся. — Подойди к своему пианино, и посмотрим, кто окажется в пролёте. Я не смогла бы сыграть «Чопстикс», даже чтобы спасти свою задницу.

Я ухмыляюсь.

— Передай мне укроп, хорошо, дорогая?

И вот так она снова в деле: кулинарная машина в одном лице.

— Позади тебя.

Я вздрагиваю от грубого, хриплого голоса прямо у уха.

— Горячее.

Его руки сжимают мои бёдра, притягивая меня к нему и позволяя мне чувствовать, как его эрекция упирается в мою задницу.

— О, хорошо, ты здесь.

Оливер по крайней мере убирает свой твердеющий член от меня при звуке голоса Люсиль. Однако его руки остаются на месте.

— Я здесь, Люсиль, да.

— Ты наконец решил, что будешь тащить из винного погреба на ужин?

— Решил. «Марго» 96-го, «Лафит» 78-го и пару бутылок «Петрюса» 11-го.

Да, примерно восемьдесят штук на один ужин.

Добро пожаловать в мою безумную реальность.

Не то чтобы сегодня был обычный ужин. Это важный вечер, и я знаю, что мы с Оливером оба волнуемся, даже если показываем это по-разному. Я начинаю паниковать и хватаюсь за проекты, которые явно выше моих сил — например, приготовление яблочного тарта.

А он просто становится каким-то надутым, ещё более мрачным и рычащим. Что, должна сказать, безумно привлекательно.

Я люблю, что эта часть его никогда не уходила.

Лекарство, которое доктор Рид синтезировал той ночью с помощью данных секвенирования генов с восстановленного жёсткого диска, сработало. Болезнь Таркова-Тимоса у Оливера эффективно нейтрализована.

На самом деле, он вкладывает деньги в перезапуск Nanosplice Biotech под новым названием, с доктором Ридом во главе. Он не ошибался: на планете сегодня живёт буквально только один другой человек с болезнью Таркова-Тимоса — молодая женщина в Пакистане по имени Иман, и Оливер, очевидно, передал ей лекарство.

Прибыли от лекарства от болезни, о которой никто не слышал, практически нет.

Но оказывается, та же технология секвенирования генов может применяться ко многому другому. И по мнению Оливера — и нашему общему мнению, на самом деле — дело не в деньгах.

У нас их больше, чем мы знаем, что с ними делать. Больше, чем мы могли бы потратить за сотню жизней.

Так что новая компания будет сосредоточена на бесплатном лечении неизлечимого и переосмыслении запатентованных лекарств от других болезней, которые сейчас стоят целое состояние, и сделает их тоже бесплатными.

Как я и сказала, дело не в деньгах.

И Big Pharma ненавидит нас.

Нам всё равно.

— Тебе нужно помочь Вентворту с...

— Со вставками для стола, да. Я уже сделал. Что-то ещё, дорогая?

Люсиль сверлит его взглядом.

— Нахал, — бормочет она, поворачиваясь обратно к плите.

Я поворачиваюсь и грожу ему пальцем.

— Эй, будь добр.

— Я всегда добрый...

Я фыркаю.

— К тебе, — заканчивает он, скользя рукой по моему бедру.

Я краснею, отталкивая его руку, когда смотрю на Люсиль.

— Эм, алло?

— Это твоя собственная вина. Перестань быть такой, блять, соблазнительной.

Я закатываю глаза, оглядывая свой «соблазнительный» наряд из джинсовых шорт, мешковатой толстовки и фартука, все в муке.

— О, месье нравится мой сексуальный вид? — мурлыкаю я с отвратительной попыткой изобразить чувственный французский акцент.

— Банально, но это выглядело бы ещё сексуальнее на полу, когда ты скачешь на...

— Я могу притворяться, что не слышу, только до определённого предела, спасибо большое! — взвизгивает Люсиль из другого конца комнаты.

Святой Иисусе, забери меня сейчас.

Я стону, надеясь провалиться сквозь пол, моё лицо становится пунцовым. Оливер просто усмехается.

— Просто проверял, не подслушиваешь ли ты, Люсиль!

— Можешь играть в «Письма Пентхауса» где-нибудь в другом месте, — ворчит она. — И одевайтесь! Они скоро приедут!

Я бросаю взгляд на время и морщусь.

Чёрт.

— Люсиль, я...

Я с отчаянием смотрю на свою жалкую корку для тарта и жидкую начинку.

Она ухмыляется мне: — О, оставь. Ты почти закончила. Я доделаю.

Я приподнимаюсь на цыпочки и нежно целую Оливера: — Я пойду одеваться. Поднимешься?

— Через секунду. Мне нужно закончить кое-что внизу с Вентвортом.

— Хорошо. — Затем я бегу по лестнице в нашу комнату.

Я взволнована. Наши гости сегодня вечером — сестра Кармен, которую я не видела целую вечность, Адриан Кросс, его жена Селеста и их дети-подростки, близнецы Ронан и Симон.

Но человек, которого я, кажется, больше всего жду — и с которым впервые встречусь лично, хотя мы много разговаривали по телефону — моя сводная сестра Наоми. Кора, другая моя сводная сестра, не приезжает, и мы особо не общались с тех пор, как я впервые связалась с ними. Но, по словам Наоми — и практически всех, кто её знает — я многое не теряю.

«Настоящая засранка» — так описала Кору её собственная сестра.

Ну что ж.

Когда я впервые услышала о смерти отца, я думала, что буду грустить сильнее, чем оказалось. Я ждала, когда меня накроет горе, и когда оно действительно, ну, не накрыло, я беспокоилась, что со мной что-то серьёзно не так.

То есть, пока это не стало иметь смысл.

Мой отец никогда не был тем спасителем, которым он себя выставлял. Он не ворвался, чтобы «наконец» найти меня и унести в этот мир гламура.

Он использовал меня.

Он знал, где я, и ни разу не дал мне знать, что он вообще в курсе моего существования, пока я не понадобилась ему для погашения долга.

Это больно. Очень.

Так что неудивительно, что известие о его смерти не разбило мне сердце. Я прожила двадцать лет, не зная его. Затем у меня было всего два месяца жизни в фантастическом мире, который он выстроил вокруг меня.

И теперь его нет. А я исследую новую семью, которой окружила себя — по крови и дружбе.

Семья вроде Люсиль и Вентворта. Семья вроде Наоми и моего дяди, с которым я понемногу знакомлюсь.

Семья вроде Оливера.

В наших покоях я раздеваюсь и быстро принимаю душ. Закончив, я вытираюсь и иду в нашу гардеробную, чтобы решить, что, чёрт возьми, я надену сегодня.

Я стою перед зеркалом, прикладывая к себе одно платье, затем другое, когда внезапно в отражении появляется огромная фигура.

Я вздыхаю, замечая его, затем ухмыляюсь, когда наши глаза встречаются в зеркале.

— Нужна помощь?

— На самом деле, да. — Я подношу одно платье перед собой. — Красное или... — Я меняю его на другое. — Чёрное?

Его брови хмурятся: — Хм. А что насчёт...

Он тянется к обоим вешалкам и немедленно отбрасывает их в сторону.

— А что насчёт ни одного?

Я краснею, стоя обнажённой перед зеркалом с большим, прекрасным мужчиной, которого я люблю, стоящим позади — и надо мной, и, по сути, вокруг меня, учитывая разницу в размерах.

Что тоже для меня возмутительно сексуально.

Я люблю, что он примерно на полтора фута выше и, без сомнения, на сто сорок фунтов мышц тяжелее меня. Это волнующе и как раз достаточно страшно, когда он берёт меня в свои объятия или в постель — какой он большой.

Насколько всё в нём большое.

В зеркале передо мной наши глаза встречаются и начинают танцевать.

— Ты говоришь, что мне стоит надеть это на ужин? Не знаю. Может, поднимется шум...

Он мрачно хмурится.

— Поднимется шум, когда я начну убивать людей, которые на тебя смотрят.

— О, но это может испортить десерт.

— Тогда, возможно, этот наряд только для меня.

Я ухмыляюсь ему: — Он всегда только для тебя.

— Как насчёт прямо сейчас?

Я вздыхаю, когда он прижимается ко мне, его руки скользят по моей коже, а его толстая эрекция упирается в мою задницу.

— Оливер...

— Да?

Я всхлипываю, когда одна его рука дразняще скользит по моему бедру, опускаясь между ног, так близко, но не касаясь меня там, где я хочу. Где мне нужно.

— Мы... ужин...

— Может подождать, — рычит он, срывая рубашку.

Я всхлипываю, когда он отбрасывает её в сторону и снимает штаны. Мгновенно его толстый член выскакивает, прижимаясь к моей заднице, пульсируя жаром у моей кожи и заставляя меня дрожать, когда он плотно прижимается ко мне.

Его палец дразняще скользит вверх и вниз по внутренней стороне моего бедра, другая рука лениво скользит по моим рёбрам, пока другой палец не замирает у моего соска.

— Пожалуйста... — задыхаюсь я.

— Пожалуйста что, любовь моя, — тёмно хрипит он мне в ухо.

— Пожалуйста, коснись меня. Пожалуйста... Оливер!

Я стону, когда его пальцы внезапно находят нужное место — одна рука сжимает и катает мой сосок, другая скользит между ног. Он проводит пальцем по моей мокрой киске, дразня клитор, затем его пальцы входят в меня.

— О Боже, да...

— Всегда такая мокрая для меня, — бормочет он. — Хорошая девочка.

Клянусь, однажды я кончу просто от того, что он скажет это мне в ухо.

Внезапно он опускается позади, и я вздыхаю, когда его язык скользит по моей заднице.

— Помнишь, что я однажды сказал тебе о том, чтобы прижиматься к стенам в моём присутствии?

Я вздрагиваю.

— Да...

Чтобы было за что держаться, вот что он сказал, если мне не изменяет память.

— Держись за зеркало.

Я пульсирую от жара, и едва успеваю согнуться, прижав ладони к стеклу, как чувствую его руки, раздвигающие меня, и его рот, погружающийся между моих бёдер.

— О блядь, Оливер...

Его коварный язык входит в мою кишку сзади, трахая меня, пока я вцепляюсь в зеркало. Он рычит, сжимая мою задницу, всасывая клитор и танцуя по нему языком. Моё тело дрожит, ноги трясутся, когда я теряюсь на его рту.

Как всегда, он безжалостен, облизывая меня от клитора до задницы и обратно. Я вскрикиваю, когда оргазм врезается в меня с его губами на клиторе. Но он не сбавляет темпа. Он продолжает пожирать меня, пока я перехожу от одного оргазма к другому.

Его рот скользит обратно к моей заднице, и я визжу от удовольствия, когда его язык входит в моё тугое колечко.

— Блять, Оливер... БЛЯТЬ...

Он раздвигает меня шире, зарываясь языком в мою задницу, одновременно поглаживая клитор большим пальцем. Чувство, будто он везде сразу, и блаженство, разливающееся по моему телу, заставляет меня парить, когда я дико стону и вцепляюсь в стекло изо всех сил.

— Дай мне попробовать эту сперму ещё раз, Роза, — стонет он в моё бедро. — Я хочу, чтобы твои соки стекали по моему подбородку, когда я буду смотреть, как твоя маленькая киска глотает каждый дюйм меня. Так что будь хорошей девочкой и кончи на мой, блять, язык.

Он пожирает мою киску, облизывая клитор и хлестая мою задницу до красноты, пока внезапно моё тело не выгибается и не извивается, и я взрываюсь на его рте.

Медленно его язык скользит обратно по моим складкам. И по моей заднице, заставляя меня всхлипнуть. А затем вверх по пояснице. Он продолжает двигаться, позволяя своим губам и языку скользить по каждому позвонку, пока не добирается до затылка.

Я стону, когда он сжимает мои волосы в кулак, а другой рукой хватает меня за бедро, зубы скребут по затылку, и моё тело тает для него.

Но затем внезапно он поднимает меня, мышцы напрягаются, когда он заводит руки под колени, непристойно раздвигая мои ноги прямо перед зеркалом.

Я краснею, дрожа от экстаза и похоти, глядя на грязный способ, которым он выставил меня именно так, как хочет, моя киска мокрая, розовая и блестящая, когда он располагает меня прямо над пульсирующей головкой своего члена. Предэякулят стекает по его жилистому стволу, когда я начинаю дрожать в предвкушении.

— Я хочу, чтобы ты смотрела прямо в зеркало, — рычит он, медленно опуская меня, чтобы его набухшая головка коснулась моих пухлых розовых складок.

— Я хочу, чтобы ты смотрела, как тебя трахают каждым дюймом этого большого члена, как хорошую девочку.

Он толкается, позволяя головке скользнуть по моему клитору, заставляя меня вздрогнуть и резко вдохнуть. Он проводит членом по моему животу, не проникая, но скользя своим шёлковым членом по моей коже. Он опускает меня дюйм за дюймом, пока головка его члена почти не касается моей грудины.

Мои глаза загораются при виде этого греховно эротичного зрелища — этого огромного мужчины, держащего моё маленькое тело именно так, как он хочет, с его массивным членом, пульсирующим у моей кожи.

— Вот как глубоко я вхожу в тебя, когда ты кончаешь на мой член, — рычит он мне в ухо.

Это так горячо. Это так невероятно, возмутительно горячо, что я буквально чувствую — и вижу — как становлюсь ещё мокрее для него. Оливер стонет, снова поднимая меня, пока его набухшая головка не скользит между моих складок, упираясь в мой вход.

Наши глаза встречаются в зеркале.

— Трахни меня, — задыхаюсь я. — Милый, мне нужно, чтобы ты трахнул меня... о, блять!

Он опускает меня, и мои глаза вылезают из орбит от непристойного способа, которым мои складки растягиваются вокруг его толстой головки. Я занималась любовью с этим мужчиной больше раз, чем могу сосчитать. Но почти каждый раз меня всё равно шокирует, что он может поместиться.

О, но он может.

Дюйм за дюймом его прекрасный член входит в меня. Его мышцы перекатываются, когда он опускает меня всё ниже, пока воздух не выходит из лёгких, а его тяжёлые яйца не прижимаются к моему клитору.

— Блять, это так, блять, сексуально, — стонет он мне в ухо. — Ты выглядишь так красиво с моим членом в твоей сладкой маленькой киске.

Я вздыхаю, когда он поднимает меня, позволяя половине его выйти, прежде чем стонет и тянет меня обратно вниз.

Боже, как же я люблю это чувство — когда он трахает меня так, заставляя чувствовать себя игрушкой для него. Маленькой куклой для траха, в которую он вонзает свой большой член снова и снова.

Месяцы назад я бы отшатнулась от этой мысли, беспокоясь, что со мной что-то порочное и неправильное.

Но это была старая я.

Новая я буквально фантазирует об этом.

— Трахни меня, — задыхаюсь я, когда он начинает двигать мной вверх и вниз. — Трахни меня как свою маленькую игрушку.

Его зубы покусывают мочку уха.

— О, но ты и есть моя игрушка, принцесса.

Я вскрикиваю, когда он начинает трахать меня сильнее, вколачиваясь и подпрыгивая на каждом дюйме. Моя рука падает на клитор, яростно гладя его, пока мои глаза жадно смотрят на непристойное зрелище в зеркале. Я сжимаю грудь, выкручивая соски и поворачивая голову, нетерпеливо ища его рот.

Наши губы встречаются, и я теряюсь в нём. Я скачу на нём снова и снова, чувствуя, как его массивный член входит, пока волны не начинают накрывать меня.

— Оливер!

Я кончаю, выкрикивая его имя в его рот, и он сразу за мной. Он входит до основания, стонет мне в рот и начинает пульсировать, изливая сперму в меня. Я отрываюсь от его рта, глаза затуманены похотью, глядя на то, как он пульсирует во мне, его яйца сжимаются.

Как моё тело извивается и дрожит от удовольствия, когда мы парим вместе...

Затем я смотрю на время.

— Боже мой, они будут с минуты на минуту!

Он усмехается моему внезапному и сбивчивому выпаду. И я тихо стону, когда он медленно выходит из меня и осторожно ставит на землю.

— Тебе стоит принять душ ещё раз, Роза.

— Почему?

— Потому что ты выглядишь так, будто тебя только что трахнули до беспамятства.

Я краснею, шлёпая его по руке. Затем он усмехается, притягивая меня ближе, одной рукой на моём бедре, другой собственнически сжимая моё лицо.

Идеально собственнически.

— Хочешь компанию в душе?

— Это значит, что мы опоздаем на собственный вечер?

— Абсолютно.

— Тогда да.

Он ухмыляется, когда в его груди рокочет что-то дикое, и он нежно притягивает меня ближе.

Вот где лежит совершенство: где его мягкость смешивается с монстром. Или, по крайней мере, с теми аспектами монстра, в которые я влюбилась.

Которые я жажду.

Его рот опускается к моему, и я мягко стону, когда его губы касаются моих.

— Я люблю тебя, Роза, — бормочет он.

— Я тоже тебя люблю.

Мы сокращаем расстояние.

И да...

Мы скандально опаздываем на собственный вечер.