Я вздрагиваю от теперь уже знакомого кошмара из огня и пепла с рыком. Разворачиваясь, мой кулак врезается в стену за изголовьем кровати: раз, два.

В третий раз я морщусь, возвращаясь в реальность. Я останавливаюсь и прижимаю ладонь к стене рядом с двумя вмятинами, которые только что пробил в ней.

Блять.

Сны становятся всё хуже.

Я весь в поту. Волосы влажные и безжизненно прилипли ко лбу. Мышцы вздымаются и подёргиваются, пока последние капли адреналина и ярости текут по ним. Мои губы кривятся в рыке, и мучительный стон поднимается в горле, как кислота.

— Дыши, — бормочу я себе. — И просыпайся, блять.

Я вдыхаю, наполняя лёгкие спёртым, застойным воздухом тусклой, пыльной комнаты, прежде чем мои глаза полностью открываются. Я кряхчу, скатываясь с кровати: голый, кипящий от ярости, ненависти и близнецов-демонов огня и пепла, которые душат меня во сне. Я натягиваю трусы, затем иду к двери своей спальни и рывком открываю её.

По распорядку, на тележке за дверью меня ждёт полный завтрак на подносе. Я игнорирую почти всё, беру только чайник с заваркой, кружку и кусок тоста с маслом. Затем я возвращаюсь в темноту своей комнаты, с грохотом закрывая за собой дверь.

Меня иногда поражает, как меняются привычки. Но тогда всё изменилось.

После пожара и шрамов на моей душе, которых никто не видит.

После того, как самая настоящая, физическая тьма, спящая в моей проклятой ДНК, протянула ко мне когтистые руки с голодной ухмылкой и сказала: «Иди. Я ждала тебя».

Было время, когда мой утренний распорядок выглядел совсем иначе. Тогда я был другим человеком. Или, возможно, версия меня, которой я стал сегодня, всегда была настоящей, а человек, которого все называли «Золотым мальчиком» тогда, был маской, фасадом.

Блестящими доспехами, которые я носил, улыбаясь, пока мир лежал у моих ног.

Тогда я был неприкасаемым. Богом. Обаятельным во всех смыслах этого слова. Расчётливым и успешным в бизнесе. У меня было золотое прикосновение. Я дышал разрежённым воздухом тогда, когда я был «Оливер Принц: миллиардер, инвестиционный банкир и финансовый аналитик».

А не «Оливер Принц: Чудовище. Падший. Изуродованный зверь. Соучастник убийства».

Раньше, в те времена, мой утренний распорядок включал пробуждение гораздо раньше. Я спал в шёлковых пижамах, конечно. Не было ни минуты в моём дне, бодрствовал я или спал, когда я не был одет в лучшие наряды, которые можно купить за деньги.

Утопающий в тщеславии.

Я был молод, феноменально богат и наделён завидной генетикой.

Чёрт возьми, да, я был тщеславен.

Но когда этот фасад был сожжён дотла огнём, смертью и потерями, «Золотой мальчик» умер. Блестящие доспехи треснули и рассыпались, пока больше не могли сдерживать чудовищного зверя, который всегда был там: прятался, таился, ждал, чтобы поглотить меня.

Мой распорядок изменился.

Люсиль, моя экономка и повар, больше не раскладывает для меня по утрам костюмы-тройки за десять тысяч долларов. Она знает, что я их не надену. Хотя, почти два года спустя после того, как мой мир сгорел дотла, она так и не усвоила насчёт завтрака.

Я ворчу себе под нос, пробираясь через руины своей спальни к беспорядочной куче почти пустых бутылок из-под алкоголя на том, что когда-то было письменным столом.

По крайней мере, я так думаю.

Хмурясь, я поднимаю крышку чайника и выливаю в него четыре порции виски, затем наливаю чашку и делаю большой глоток.

Я медленно выдыхаю, когда виски начинает действовать. Оно притупляет остроту суровой реальности каждого утра. Опасную жестокость боли.

Отчасти от шрамов.

Отчасти от проклятия, которое разрушает меня изнутри.

Я наливаю вторую чашку чая, когда первая опустела, осушая её так же быстро. Когда и она опустела, я подхожу обратно к тумбочке и рывком открываю ящик.

Привычный к этому ритуалу, я зубами разрываю упаковку шприца. Я втыкаю его в резиновую мембрану маленького флакона, набирая двадцать миллилитров, прежде чем мой взгляд падает на предплечье. Я сжимаю кулак и жду, пока вены вздуются, затем вонзаю иглу.

И вот так я выкраиваю ещё один день. Я укрепляю клетку вокруг тьмы и чудовища внутри себя ещё на один день.

Я опускаюсь на пол, и рутина продолжается: отжимания, пока руки не готовы сломаться. Скручивания, пока пресс не закричит. Затем бой с тенью перед мешком, висящим в углу развалин моей некогда со вкусом оформленной спальни, пока сердце не готово выпрыгнуть из груди.

Только когда я весь в поту, и каждая мышца моего тела молит о пощаде от изнурительной тренировки, я наконец сдаюсь.

Я включаю горячий душ и подхожу к туалетному столику. Я избегаю своего отражения в треснувшем, разбитом зеркале над раковиной, когда тянусь за зубной щёткой.

На секунду моя рука замирает над бритвой, которой я пользовался каждый день, когда «Золотой мальчик» не мог выйти из дома даже с намёком на щетину на лице.

Теперь я живу в тенях.

Я провожу ладонью по щетинистой щеке. И затем, несмотря на все усилия, мои глаза всё же замечают моё отражение в большом, наполовину разбитом зеркале.

Мой рот кривится.

Шрамы когда-то мучили меня. Боль от них, конечно, когда я только получил их. Но и вид их на теле, которым я когда-то так гордился, теле, теперь изуродованном ожогами и тонкими белыми линиями.

Глубоко внутри я осознаю, что мне повезло, относительно говоря. Я знаю, что мои деньги и связи обеспечили мне лучших пластических хирургов в мире. Лучшее медицинское обслуживание, которое можно купить за деньги.

Но даже после того, как лучшие в мире поработали надо мной, на моём теле остались отметины, которые никогда не исчезнут. Блестящие ожоги. Белые, злые шрамы вниз по левой стороне рёбер и части руки, а также на спине и даже на частях шеи и челюсти.

Шрамы, которые никогда не исчезнут.

Мои глаза с ненавистью скользят по каждому из них. По каждой части моего отражения сквозь разбитые трещины в зеркале.

Да, я изменился после пожара. Не только шрамы и ожоги. И не только невидимые отметины под кожей. Физически я тоже другой.

Раньше я был мягким. Слабым. Я всегда был «в форме», но я был в форме так, как мужчины, сидящие за офисными столами, говорят, что они «в форме», когда имеют в виду, что пару часов в неделю поднимают гантели.

Теперь я выточен из, блять, камня.

Мои глаза скользят по выпуклым линиям моих широких, мускулистых плеч. По моей вздымающейся груди после только что перенесённой тренировки. По моему прессу, всё ещё сжимающемуся после жестоких скручиваний.

Медленно я выдыхаю, отрывая взгляд от себя и шагая в обжигающе горячую воду душа.

Пусть и украдкой, но сегодня хороший день.

Сегодня у меня есть работа.

Я мрачно улыбаюсь, смывая с себя воду, когда выхожу и вытираюсь полотенцем, и злобная радость сверкает в моём почерневшем сердце.

Работа, которую я ждал слишком, слишком долго.

Я натягиваю джинсы, старую футболку, толстовку и тапочки. Это далеко от дизайнерских шёлковых пижам, смокингов и костюмов-троек, которые я когда-то носил. Мне теперь плевать на всё это.

Я залпом выпиваю ещё одну чашку чая с виски, прежде чем вылететь из своих покоев в западном крыле огромного поместья. С радостью я крадусь по коридору к главной лестнице.

Вентворт ждёт меня наверху.

— Доброе утро, хозяин Принц, — говорит мой дворецкий своим чопорным, напыщенным тоном. Хозяин. Он так и не отвык называть меня так с тех пор, как я был ребёнком, и я перестал его поправлять.

— Вентворт, — бормочу я в ответ. Я поворачиваюсь и смотрю вниз по коридору на другую лестницу, ведущую в северную башню поместья.

— Как наш гость?

За все годы, что я его знаю, работая сначала на моих родителей, а теперь на меня, обязанности Вентворта включали шофёра, управляющего персоналом — тогда, когда у меня был персонал — и дворецкого.

«Соучастие в похищении, незаконном лишении свободы и других тяжких преступлениях» немного выходит за рамки его должностных обязанностей. И всё же Вентворт был так же компетентен, как и всегда, помогая мне держать нашего потенциального вора под замком последние два дня.

Он прочищает горло.

— Мистер Лоран, кажется, прошлой ночью вёл себя тихо, сэр.

Хорошо.

Пол Лоран — человек, за которым я с радостью наблюдал бы, как он медленно растворяется в кислоте, если бы представилась возможность — провёл свои первые тридцать с лишним часов под моей крышей, истошно вопя о помощи.

Никто не пришёл. Никто не придёт.

Поместье находится в глуши, и у меня нет соседей на многие мили. Не говоря уже о том, что камера — это буквально тюремная камера, встроенная в верхнюю часть северной башни, пережиток тех времён, когда это здание было фортом XVIII века, прежде чем его превратили в роскошный особняк. И она практически звуконепроницаема.

Нет. Пол никуда не денется, и никто не придёт за ним.

Проникнуть в мой дом было до нелепости глупо с его стороны. Я ещё не допрашивал его, предпочтя сначала дать ему несколько дней протухнуть в моей башне. Но у меня уже есть догадка, почему такой, как Пол, был достаточно глуп, чтобы вломиться в мой дом.

Пол Лоран и я из одного мира. Мы оба родились богатыми и привилегированными, с серебряными ложками, засунутыми в задницы. Когда ты рождён в такой жизни, у тебя есть выбор — смотреть на мир одним из двух способов.

Ты можешь принять, что жизнь будет к тебе легка, что тебе никогда не придётся добиваться или работать ради чего-либо. Затем ты можешь сидеть на своей заднице и позволить миру баловать тебя до конца твоих дней.

Или ты можешь взять данную тебе огромную привилегию и использовать её, чтобы построить династию, которая просуществует тысячелетие.

Пол выбрал первый путь. Я выбрал второй.

Но, к несчастью для Пола, его трастовый фонд в конце концов иссяк. Именно поэтому он провёл большую часть своей взрослой жизни, перескакивая от покровителя к покровителю, от богатой женщины к богатой женщине, пробираясь через привилегированную жизнь, к которой он так привык.

Я негласно следил за ним годами. Должно быть, дела у него совсем плохи, если он рискнул вломиться в мой дом, зная, как сильно я хотел бы оторвать ему яйца и засунуть их ему в глотку, учитывая нашу историю.

И всё же, вопреки тому, что, уверен, написали бы таблоиды, если бы пронюхали об этом, моя ненависть к этому человеку не связана с тем, что моя первая жена бросила меня и нашего сына, чтобы сбежать с ним.

Я действительно так считаю.

То, что Пол убрал Ванессу и её токсичность из моей жизни двадцать пять лет назад, — за это я, при других обстоятельствах, заплатил бы ему.

Я в ярости не из-за женщины, которую он увёл.

Нет, я в ярости из-за того, что она забрала с собой.

— Что ж, — бормочу я, снова взглянув в сторону лестницы. — Полагаю, пришло время поговорить с нашим гостем.

— Если вам потребуется помощь, сэр, возможно, вы помните о моей подготовке?

Я приподнимаю бровь, тёмная улыбка трогает уголки моего рта. Мысль о том, что мой семидесятичетырёхлетний дворецкий вытащит какие-то методы допроса из шестидесятых, которые он выучил в Королевской морской пехоте, безусловно, заманчива.

Но когда дело касается Пола, я предпочитаю, чтобы боль исходила от моих собственных рук.

— Нет, — хмыкаю я. — Только я, и я не хочу, чтобы меня беспокоили.

Он коротко кивает.

— Как скажете, сэр.

Я медленно поднимаюсь по лестнице северной башни, позволяя ухмылке расползаться по лицу по мере приближения. Я позволяю старому кольцу на руке звякать о камень лестничного пролёта... громче и громче... пока не слышу приглушённый, далёкий крик из жалкого рта Пола.

Да, вдыхай это, маленький мерзавец, — думаю я про себя. — Это ужасное ощущение в твоём животе — страх. Ужас. Твоя собственная смертность.

Я достигаю верха лестницы и шагаю по коридору. Ярость и больная радость разливаются во мне, как сладкий яд, пока я наконец не останавливаюсь перед прутьями его камеры.

Пол выглядит растрёпанным, измождённым и кажется, что его рассудок держится на волоске. Он сглатывает и поднимает на меня взгляд.

— Принц, — выдавливает он, глаза широко раскрыты. — Принц, ещё есть время всё исправить, прошу! — быстро лепечет он. — Слушай, я знаю, ты нездоров. Я... я знаю, тебе многое пришлось пережить из-за Джейкоба...

— Не произноси его имя.

— Знаешь, когда мы с Ванессой были вместе, он был мне как сын...

Пол вскрикивает, когда мой кулак пролетает между прутьями решётки и разбивает его нос в кровавом месиве. Он задыхается, вскрикивая и падая назад.

— Блять! Оливер! Я не хотел ничего плохого! Я просто говорю, что понимаю твою боль, когда речь идёт о Джей...

— НЕ. СМЕЙ. ПРОИЗНОСИТЬ. ЕГО. ИМЯ.

Я чувствую, как ярость поднимается внутри меня, когда мой голос гремит. Когда моё зрение затягивается кроваво-красным туманом. Когда мои руки у моих боков превращаются в когти.

Моё проклятие.

Мой зверь.

Мой смертный приговор.

Последнее «Иди на хер», переданное мне от отца.

Оно проснулось.

И вдруг, словно свет выключили, я знаю только тьму. Дикость. И ярость.

Я смутно осознаю крик ужаса Пола, когда я врезаюсь в прутья его камеры, рыча, как раненый зверь, мои руки хватают его и тянутся к нему. Я дико шиплю, моя кровь превращается в чёрный яд, когда я снова и снова бьюсь о решётку.

Пока туман не рассеивается.

Пока я не вырываю контроль обратно у зверя.

Пока я не дышу.

Когда я дышу, я понимаю, что моё лицо всё ещё искажено слепой яростью, прижато к решётке, руки всё ещё вытянуты передо мной, пальцы скрючены в когти, зубы обнажены.

Моё сердце бешено колотится.

Пол белый от ужаса, в страхе съёживается от меня у дальней стены своей камеры.

С хмыканьем я отстраняюсь от решётки, прочищаю горло и спокойно смотрю на него, как ни в чём не бывало.

— Пол, — тихо рычу я, пожимая плечами и хрустя шеей. — Ты сидишь в клетке в моём доме последние два дня. И теперь ты решаешь, что лучший способ действий — напомнить мне о том, что ты и моя кровососущая сука-бывшая жена когда-то пытались получить опеку над моим сыном после того, как она его бросила? — Мой голос становится ещё тише, почти шёпотом. — Это... неразумно, Пол.

Его лицо бледнеет, он тяжело сглатывает.

— Слушай, Принц, это всё недоразумение...

— Уверен.

— Выслушай меня, Оливер...

— Заткнись, — рявкаю я. — Вот как всё будет. Ты расскажешь мне, зачем ты пришёл. А если нет, я перестану кормить тебя и давать воду, и посмотрим, как долго ты протянешь. Я ставлю на час.

Лицо Пола падает.

— Оливер, пожалуйста...

Он снова подходит к решётке, разведя руки в умоляющем жесте, будто мы собираемся спокойно всё обсудить. Я улыбаюсь и жду, пока он приблизится.

Слишком близко.

— Оливер, я...

Мои кулаки снова пролетают сквозь прутья, снова разбивая его окровавленный нос и отправляя его в полёт к стене за спиной со стоном. Его ноги подкашиваются, и он падает на пол.

Что-то со звоном катится по полу.

Пол замирает. Мои глаза сужаются в щёлочки, когда мой взгляд падает на чертову раскладушку на полу его камеры, у прутьев у моих ног.

Мать. Твою.

Он бледнеет ещё сильнее, когда мой взгляд смертельно скользит с телефона на его испуганные глаза.

— Принц... — выдавливает он.

— Кому, блять, ты звонил?

Как только я произношу слова, я слышу это; отдалённо, так как мы в дальнем конце моего особняка, но я всё равно слышу — низкий, настойчивый, глухой стук кулака в мою входную дверь.

С рыком я с силой наступаю на телефон, раздавливая его каблуком, и Пол вздрагивает. Я разворачиваюсь, игнорируя его крики и мольбы, и спускаюсь по лестнице, перепрыгивая через две, затем через три ступеньки. Я проношусь по дому, как бык, задевая боковой столик и ругаясь, когда он опрокидывается, и старинная хрустальная ваза разбивается вдребезги.

Я врываюсь в свой кабинет в передней части дома, хватаю тяжёлую штору в кулак и отодвигаю её в сторону, чтобы вонзить взгляд в того, кто, блять, стучит в мою дверь...

Мир замирает.

Я ожидал делового партнёра Пола. Возможно, наёмных бойцов или стрелков. Чёрт, он мог быть настолько глуп или отчаян, чтобы вызвать полицию.

Но я не ожидал этого.

Девушка выглядит испуганной, стоя на моём крыльце. Но она стоит там.

Маленькая и худая; даже хрупкая, не больше ста фунтов, с длинными каштановыми волосами, спадающими до середины спины, и широкими, обеспокоенными, невинными голубыми глазами.

Она, должно быть, вдвое моложе меня. И всё же, даже несмотря на это, видя голый страх на её лице и в выпученных глазах, я чувствую, как мой пульс стучит под кожей.

Кто бы она ни была и какого хрена здесь ни забыла — она чертовски красива.

Красива настолько, что замирает сердце, до безумия соблазнительно, так, что зверь внутри меня начинает рвать цепи.

Я был готов увидеть многое, стучащееся в мою дверь.

Я не был готов к этому.

Она стучит снова. Звук вонзается в мой череп, разрушая чары, приковавшие мои глаза к ней. С рыком я отступаю от окна, погружаясь обратно в тени и бездну моего мира, как раз когда я вижу, как она поднимает лицо.

Нет.

Человек во мне — или то, что от него осталось, — чувствует то, что мужчина всегда чувствует перед лицом такой невинной красоты: похоть, желание, биологическую потребность владеть и заявлять права.

Но я подавляю это чувство. Я хороню его под своей ненавистью, гневом и тьмой.

Она может выглядеть как принцесса. Но это не сказка.

Сказок и счастливых концов не бывает. И этот «Принц» не спасает день.

Он умирает в конце.

— Алло?!

Девушка снаружи зовёт мягким, нежным голосом.

— Я за Полом Лораном.

Тьма окутывает моё лицо, зубы скрежещут, глаза превращаются в щёлочки.

Сказок не существует.

Но монстры существуют.

С холодным рыком я разворачиваюсь обратно в тени, месть и злоба переплетаются в моём чёрном сердце.

Ей не следовало приходить сюда.

Потому что теперь она может никогда не уйти.