Он не остаётся на ночь. Но он укладывает меня в постель.

Он одевает меня в пижаму, смотрит, как я чищу зубы, а затем несёт меня в мою кровать.

На секунду мой пульс учащается, гадая, продолжится ли это. Присоединится ли он ко мне в постели, сорвёт пижаму, которую только что надел, и возьмёт остальное.

Грешно, как сильно я этого хочу.

Но этого не происходит. Оливер просто откидывает одеяло, укладывает меня в кровать и укрывает обратно. Он наклоняется надо мной, его глаза тёмно горят, когда он опускает губы к моим.

— Спокойной ночи, принцесса.

Затем он уходит, оставляя меня горящей и извивающейся под одеялом, пока я прокручиваю случившееся, пока сон наконец не забирает меня.

Затем я вижу во сне то же самое.

На следующий день я сижу за Страдивари в музыкальной комнате, рассеянно играя Шопена. Но мой разум так далёк от ноктюрна, который я играю, и это чистая мышечная память двигает мои пальцы по клавишам.

Я всё ещё думаю о прошлой ночи.

О нём.

Обо всём в нём.

Я чувствую, как сильно краснею, и внезапно перестаю играть. Одна моя рука поднимается, чтобы провести пальцем по губам. Я знаю, что это просто воображение, но клянусь, они всё ещё чувствуются распухшими от… активности прошлой ночи. И тупая боль в челюсти определённо реальна.

Моё лицо пылает, когда я прокручиваю фантазии, под которые заснула прошлой ночью. О том, как он наполнил мой рот своей спермой, а затем захотел большего.

Захотел всю меня.

Мои губы сжимаются, лицо краснеет так сильно, что пульсирует. Боже, как бы это вообще работало? Физически, как бы он вообще поместился?

Румянец на лице грозит сжечь меня заживо, когда я откидываюсь и делаю глубокий успокаивающий вдох.

Не только мысль о том, чтобы принять его физически, ошеломляет. Это принятие всего его — включая его тьму. Возможно, даже особенно его тьму. Потому что я люблю властный способ, которым он рычит мне в ухо и держит меня так, будто я принадлежу ему. Как он так легко проникает внутрь и извлекает грязные фантазии, о которых я даже не знала.

Ничто в этой ситуации не нормально. Он не нормален. Но и я теперь не нормальна. Возможно, поэтому всё это кажется таким неправильным, но в то же время таким восхитительно, греховно правильным.

— Тренируешься в игре Джона Кейджа, я вижу.

Я вздыхаю, резко оборачиваясь при звуке голоса Оливера. Он стоит в дверях — не в своих обычных джинсах и футболке, а в тёмном костюме-тройке на заказ, который выглядит на нём абсолютно потрясающе.

Мои брови хмурятся: — Тренируюсь в...? — До меня доходит, и я закатываю глаза.

Джон Кейдж, композитор-авангардист из сороковых-пятидесятых, однажды написал знаменитую пьесу под названием «4'33», которая буквально состоит из четырёх минут и тридцати трёх секунд тишины. Ноты, однако, полны всяких пометок и указаний о том, как именно играть эту тишину.

Я ухмыляюсь: — Да, упорно работаю. Первые шестнадцать тактов — сущий ад.

Он смотрит на меня. Я сглатываю, плавясь под интенсивностью его взгляда.

— Можешь одеться и быть готовой через десять минут?

Я приподнимаю брови: — Я... да. Куда мы...

— Десять минут, Роза, — бормочет он. — Встретимся внизу в вестибюле.

Затем он исчезает.

Час спустя чёрный внедорожник останавливается у старых кованых ворот, не сильно отличающихся от тех, что у дома Оливера.

Только эти находятся у кладбища Бромптон.

Я поворачиваюсь и вопросительно смотрю на Оливера.

— Зачем...

— Я хочу тебе кое-что показать.

Вентворт остаётся в машине, пока мы с Оливером молча идём среди старых надгробий, всё глубже и глубже вглубь кладбища. Внезапно мы обходим большой памятник, и я вздрагиваю.

Перед нами стоит красивый мужчина, возможно, на несколько лет моложе Оливера, один перед прекрасным беломраморным мавзолеем. На нём тёмное пальто с поднятым воротником поверх ещё более тёмного костюма и чёрной рубашки. В его пронзительных, почти сверхъестественно зелёных глазах есть поразительная интенсивность, и тонкая линия губ на точеной, угловатой челюсти.

Мой взгляд крадётся к Оливеру.

— Я...

— Роза, я хочу познакомить тебя с Киллианом Килдэром.

Я напрягаюсь при фамилии, глаза расширяются.

— Твоим дядей.

Я спотыкаюсь на шаг назад, когда ноги подкашиваются. Рука Оливера ложится мне на поясницу, поддерживая меня, когда он поворачивается так, чтобы только я могла его слышать.

— Если ты не хочешь этого, мы уйдём прямо сейчас.

Дрожь пробегает по позвоночнику, когда я смотрю мимо него на мужчину, стоящего у могилы.

— Здравствуй, Роза, — тихо рокочет Киллиан — мой дядя — с густым ирландским акцентом. Он протягивает руку, которая была за спиной, и я понимаю, что он держит букет цветов.

— Подумал, ты захочешь возложить их сама.

Я хмурюсь: — На... чью?

Его губы слегка изгибаются с одной стороны, когда он поворачивается и кивает своей острой челюстью на потрясающий мавзолей.

— На могилу твоей матери.

— Было приятно познакомиться с тобой, Роза.

Я тепло улыбаюсь протянутой руке дяди, прежде чем прохожу мимо неё и обнимаю его. Он тихо хмыкает, неловко обнимая меня в ответ перед могилой моей матери.

За последний час я узнала о том, кто я — открыла, откуда я родом, кто была моя мать, и как далеко зашёл мой дядя, чтобы я не жила жизнью Килдэр.

Часть меня зла, что он знал, где я, и оставил меня там на всю жизнь. Но с другой стороны, я понимаю, почему он так сделал. Как глава преступной организации «Красная Правящая Рука», у него много врагов, которые с радостью пришли бы за мной и убили без колебаний, только чтобы испортить Киллиану день.

И, честно говоря, я любила своё детство. Оно могло быть другим и, возможно, немного изолирующим. Но взросление в Богоматери Хильдегард, с сестрой Кармен, которая была для меня почти как тётя, было прекрасным.

Сюрреалистично — говорить с братом моей матери, с семьёй, о существовании которой я даже не подозревала до встречи с Атласом. Но также приятно наконец узнать свою историю и знать, что у меня есть семья.

Даже если эта семья — по крайней мере, Киллиан — может быть сертифицированно безумной. Я имею в виду, было приятно поговорить с ним, и я не боюсь его, несмотря на его работу и связи.

Ладно, это ложь. Возможно, я немного боюсь его. За этими зелёными глазами скрывается извращённая тьма, которая, думаю, может быть глубже и коварнее, чем даже у Оливера.

Мой дядя отстраняется, держа меня за плечи и внимательно разглядывая. Он кивает в сторону, где Оливер сидит на каменной скамье, давая нам уединение.

— Ты... — его брови хмурятся. — Я не уверен, что мне нравится, что ты остаёшься с ним одна в этом грёбаном доме с привидениями.

Я улыбаюсь.

— Я в порядке. Мы не одни, здесь есть Вентворт и Люсиль. И дом не с привидениями.

— Согласимся не соглашаться. Я слышу, как призраки этого места звенят цепями отсюда.

Он вглядывается в мои глаза.

— Он хорошо с тобой обращается?

Я киваю. Он смотрит на меня ещё пристальнее.

— Я не слепой, Роза. Я видел, как вы двое шли сюда от ворот.

Я густо краснею.

— Ты взрослая женщина, — хмыкает он. — Так что я не буду читать лекции. Но... если он принуждает тебя...

— Он не принуждает. И мы не... — Я отвожу взгляд.

Я даже не знаю, как закончить это предложение.

— Я не скажу, что он хороший человек, — бормочет Киллиан, пожимая плечом. — Но он и не особенно плохой человек. Просто знай, если он перейдёт границы или причинит тебе боль...

Я улыбаюсь: — Он не станет...

— Если он это сделает, я перережу ему горло от уха до уха и задушу его его же яйцами после того, как отрежу их ржавой ложкой.

Я нервно смеюсь. Киллиан выглядит абсолютно серьёзным.

Моё лицо бледнеет.

— Я... да, не думаю, что это понадобится.

— Будем надеяться.

Он пожимает плечами, и его поведение внезапно меняется. Вспышка кровожадного психоза, которую я только что видела, исчезает, и он снова становится обаятельным ирландцем с огоньком в изумрудных глазах.

— Было приятно поговорить с тобой, Роза. Я бы хотел, чтобы мы снова увиделись.

— Я тоже.

Он улыбается, прежде чем внезапно его поведение снова меняется.

— Предупреждение.

Я нервно сглатываю: — О чём?

— О твоём отце.

Я напрягаюсь. Мы уже говорили о моём отце, и я знаю, что Киллиан не одобрял его и мою мать.

— Что бы ни делал Пол для Принца... — лицо Киллиана темнеет, его острая челюсть скрежещет. — Когда все закончится, будь с ним осторожна.

Я хмурюсь: — Слушай, я знаю, у вас плохая история...

Он холодно смеётся: — Возможно, я недостаточно ясно выразился. Я бы с удовольствием купил билет, чтобы увидеть, как с твоего отца живьём сдирают кожу, и принёс бы попкорн на это мероприятие.

У меня скручивает желудок.

— И это не потому, что я не «одобрял» его и мою дорогую сестру. Не потому, что он мне не нравится. Даже не потому, что он был бесхарактерным трусом, который бросил мою сестру до твоего рождения.

Что-то холодное вонзается в моё сердце от этого напоминания.

— А потому, что в глубине души Пол Лоран — паразит, — рычит он. — И я говорю тебе прямо сейчас: он продал бы родную мать за нужную цену.

Глаза Киллиана опасно сверкают.

— Или родную дочь.

После того как дядя уходит, мы с Оливером медленно направляемся обратно к машине. Только через несколько минут я замечаю, что моя рука в его.

Улыбка расползается по моим губам, затем я прогоняю её.

Я смотрю по сторонам, молча читая имена на некоторых надгробиях и памятниках. Затем мой взгляд падает на потрясающий чёрный монумент через несколько рядов — огромный постамент с ужасающей фигурой ангела, драматично возвышающегося сверху, будто он в свободном падении.

— Ого, кто похоронен там...

— Пошли.

Я вздрагиваю от того, как его рука внезапно сжимает мою, сильно дёргая за собой.

— Подожди, я просто хочу посмотреть...

— Мы уходим, — холодно рявкает Оливер.

Я сердито хмурюсь, вырывая руку.

— Успокойся, — шиплю я, отступая от него, проходя между двумя могилами к той, что привлекла моё внимание. — Я просто хочу на секунду взглянуть на надгробие! Не надо откусывать мне голову!

Его лицо становится непроницаемым и холодным, но я игнорирую его, поворачиваясь и проходя около пятнадцати футов к могиле.

Боже, минуту назад он заставлял меня стонать в его рот, привёл познакомиться с дядей и показал, где похоронена моя мать. А в следующую минуту он снова превращается в монстра. И самое страшное — перемена происходит так чертовски быстро, что у меня голова идёт кругом...

Я замираю перед могилой, моё лицо падает, сердце сжимается.

Ладно, я официально идиотка.

Моё горло сжимается, когда я читаю имя, высеченное на холодном чёрном камне.

Джейкоб Принц.

Сын Оливера.

Я пытаюсь повернуться и бежать обратно к нему, извиниться, но не могу двинуться.

— Это ангел Вельзевул.

Я напрягаюсь при звуке голоса Оливера рядом. Повернувшись, моё сердце болит за него, когда я вижу боль на его лице, когда он кивает на статую, нависающую над нами.

— Оливер, я...

— Вельзевул был одним из первых семи падших ангелов. По крайней мере, по словам Джона Мильтона, — тихо бормочет он. — Принц небесный, низвергнутый во тьму. — Его плечо слегка пожимает. — Показалось уместным.

Моё сердце снова сжимается. Глядя на боль на лице Оливера, я вижу за кровавым монстром, каким мир видит Джейкоба Принца, сына, которым он был до всего насилия.

Сына Оливера.

Я снова поворачиваюсь к камню. Затем хмурюсь, когда мой взгляд впитывает остальную часть монумента за именем и датами. Что-то на боку, что-то разбрызгано. Следы ожогов на части основания.

Слова «убийца», «псих», «маньяк» и другие эпитеты, нацарапанные на чёрном камне мелом.

Слёзы застилают глаза. Джейкоб Принц, возможно, и был всем этим — молодым человеком, сжёгшим семь женщин заживо, включая свою бывшую мачеху, когда ему едва исполнилось восемнадцать.

Но это не значит, что Оливер заслуживает видеть это осквернение.

Прежде чем я понимаю, что делаю, я шагаю вперёд и опускаюсь на колени у основания монумента, срывая шарф.

— Что ты...

Он замолкает, когда я начинаю тереть мел, размазывая и стирая жестокие слова. Стирая следы ожогов от того, как кто-то пытался поджечь камень, и смывая то, что я надеюсь, просто сырые яйца, разбрызганные по нему.

Закончив, я встаю, глядя на могилу. Затем хмурюсь.

— Я сейчас вернусь.

— Роза...

Но я уже бегу обратно сквозь надгробия к белому мраморному мавзолею. Минуту или около того спустя я возвращаюсь и опускаюсь на колени, чтобы возложить одну розу из букета дяди к подножию могилы Джейкоба.

Сестра Кармен однажды сказала мне, что надгробия и памятники, даже похороны, не для мёртвых.

Они для живых. Для завершения. Для процесса скорби. Для памяти души, которая когда-то жила.

Я возлагаю розу на могилу безумного, жестокого убийцы не ради него самого.

Я возлагаю её ради скорбящего отца, которого он оставил после себя.

Закончив, я отступаю. Мгновение Оливер молчит. Но когда моя рука скользит в его, он крепко сжимает её и переплетает пальцы с моими.

— Спасибо, — тихо бормочет он.

Мы стоим так какое-то время, пока не начинается холодный дождь. Даже тогда мы остаёмся так, рука в руке: я, ребёнок, потерявший родителя. И он, родитель, потерявший ребёнка.

— Ты сыграешь для меня?

Он в основном молчал всю дорогу домой. Даже когда он поднялся со мной в музыкальную комнату, мы едва обменялись двумя словами с кладбища. До сих пор, когда он смотрит мне в глаза и жестом указывает на пианино рядом.

Я улыбаюсь, кивая.

— Есть пожелания?

Он качает головой, его глаза ищут мои.

— Играй то, что у тебя в сердце.

Я снова улыбаюсь ему, отворачиваясь и садясь на банкетку. Мои пальцы скользят по клавишам, пока я ищу в голове — в сердце — правильную пьесу. Я колеблюсь, думая о Бетховене, Шопене, Григе, Равеле и Дебюсси.

И затем внезапно я знаю.

Сквозь лавину классических романтиков и более поздних импрессионистов мой разум внезапно обращается к сестре Кармен. Одним из её любимых фильмов был французский фильм «Амели», и я внезапно вспоминаю, как в тринадцать лет выучила для неё потрясающий саундтрек Янна Тьерсена.

И вот медленно мои пальцы находят свои места, и я начинаю играть невероятно красивую и пронзительную «Comptine d'un autre été, l'après-midi».

Мои глаза закрываются, я чувствую, как моё тело покачивается, а музыка наполняет душу, когда пальцы танцуют по клавишам. Я играю о потере матери, которую никогда не знала. О сыне, потерянном во тьме и безумии. О потере надежды.

О смерти любви.

Я играю медленно, пока наконец вибрации последней ноты не замирают, как снежинки в стеклянном шаре. Я позволяю рукам упасть и медленно поворачиваюсь к нему. Оливер стоит прямо за мной, и когда я поднимаю на него взгляд, наши глаза встречаются.

Мой пульс стучит, когда он наклоняется, его рука скользит по моей щеке, вплетаясь в волосы. Он наклоняется ещё ниже, приподнимая мою голову, как раз перед тем, как его губы врезаются в мои глубоким, взрывным, яростным поцелуем.

На этот раз это не просто взрыв похоти. Не разрушение границ и не падение стен.

Это нечто более глубокое. Нечто большее.

Нечто настолько реальное, что это больно.

Внезапно, будто это осознание только что поразило и его, Оливер резко отстраняется. Его лицо каменеет, он отступает от меня, качая головой.

— Подожди... Оливер...

— Роза...

— Пожалуйста, не останавливайся.

Я встаю, шагая к нему, прежде чем он внезапно сжимает челюсть и выбрасывает ладонь, будто удерживая меня.

— Держись от меня подальше.

— Почему?

— Ты отлично знаешь, почему, — тихо рычит он. — Из-за того, кто я есть.

— Ты не пугаешь меня.

— Тогда ты не знаешь, кто я.

Я качаю головой, дрожа и пульсируя чем-то живым и диким, проталкиваясь мимо его руки ближе к нему.

— Я знаю, кто ты, Оливер, — тихо шепчу я.

— Роза...

Он вздрагивает, когда моя рука касается его щеки.

— И я знаю, чего я хочу.

— Ты понятия не имеешь, с чем играешь, — хрипит он сквозь стиснутые зубы, внезапно хватая моё запястье.

Прежде чем он успевает снова оттолкнуть меня, я сокращаю расстояние, крепко хватая его за рубашку и вставая на цыпочки, глаза впиваются в его.

— Тогда покажи мне.

Его глаза плотно закрываются, голова откидывается назад. Челюсть сжимается, мышцы шеи перекатываются.

— Я хочу, чтобы ты показал мне...

В одно мгновение его глаза распахиваются, руки жестко хватают мои волосы и бедро, и его рот вдавливается в мой.