Фейерверки взрываются. В то же время звонят сигналы тревоги, и каждый голос в моей голове кричит отстраниться и бежать, пока есть возможность. Пока у меня ещё осталась капля здравомыслия в душе.

Каждый голос, кроме одного. И проблема в том, что именно этот одинокий голос, кричащий «останься», кричит громче всех. Чем громче он ревёт, тем больше рушатся остальные мои стены. Не потому что он пробил их.

А потому что я сама их разрушила.

Когда он целует меня, мой мир превращается в огонь. Когда его сильные руки собственнически сжимают моё бедро и челюсть, и он рычит — буквально рычит мне в рот, как зверь — это что-то делает со мной. Это переключает во мне рубильник и выпускает часть меня, которую я держала запертой в месте, о существовании которого даже не знала.

Это вышло раньше, когда он поцеловал меня в музыкальной комнате. И вышло снова, когда он прижал меня к стене, опустился на колени и зажал мне рот твёрдой рукой, пока его собственный заставлял меня взрываться.

Пока его язык делал со мной то, что, честно говоря, было самым близким к религии, что я когда-либо чувствовала.

Я, выросшая с монахинями в грёбаном монастыре.

Но на этот раз, когда Оливер притягивает меня к себе на колени и вдавливает свой рот в мой, будто имеет на это полное право, это даже более взрывоопасно, чем раньше.

Это не просто ощущение, что он берёт то, что хочет.

Это ощущение неизбежности.

Это поцелуй, такой же неоспоримый, как время. Как вращение Земли. Как гравитация.

И когда я понимаю, что звуки, которые я слышу в своих ушах, — это мои собственные стоны, это превращает меня в жидкий огонь. Я всхлипываю, прижимаясь бёдрами к его телу и нетерпеливо открывая ему губы. Робко я танцую языком с его, и когда мужчина подо мной — окружающий меня — дико рычит и сжимает меня ещё крепче, я разваливаюсь на части.

Мои руки падают на его обнажённую грудь, и я вздрагиваю, когда чувствую, как мышцы перекатываются под его горячей кожей. Я всегда знала, что Оливер силён. Я видела, как его мышцы бугрятся под рукавами футболок или натягивают ткань толстовок на груди.

Но прикасаться к нему так интимно, моей голой кожей к его, заставляет меня понять, насколько он на самом деле силён. Оливеру, ну, сорок два? И всё же его тело может соперничать с телом профессионального бойца вдвое моложе его.

Мощные грудные мышцы напрягаются под моими пальцами, когда я провожу ими по его груди. Стальной пресс перекатывается у моего живота, когда он притягивает меня ближе. Бицепсы и плечи напрягаются и вздымаются, когда его сильные руки обхватывают меня.

Мои соски твердеют под футболкой, проступая сквозь хлопок и электрически скользя по его груди. Греховно-жгучая, ноющая потребность разливается между бёдер, и мои бёдра двигаются, будто одержимые — бесстыдно трутся о него, пока я стону ему в рот.

Это не заточение.

Это освобождение.

Внезапно он отрывает свой рот от моего. Я скулю от потери его губ. Но затем я резко вздыхаю, когда он переворачивает меня, будто я ничего не вешу, прижимает к кровати и густо рычит, опуская рот к моей шее.

Я вскрикиваю, хныча, когда его зубы и губы скользят по моей нежной коже — кусая, всасывая, покусывая и облизывая, пока мои бёдра не отрываются от кровати. Он опускается ниже, и я дрожу, когда он задирает мою футболку до шеи.

— Без лифчика? — рокочет он.

Я густо краснею.

Раньше я приняла душ, а затем просто натянула одежду, прежде чем вернуться в комнату Оливера проверить его рану. Я не надела лифчик, потому что спешила, и, честно говоря, по привычке. Я редко носила его в Богоматери Хильдегард, потому что грудь у меня довольно маленькая, и мне они никогда не было нужны.

— Я...

Я вскрикиваю, когда его губы смыкаются вокруг одного пульсирующего розового соска, сильно всасывая, пока его язык кружит по бугорку. Он покусывает его зубами, заставляя меня вздрогнуть. Это словно разряд тока.

— Я приняла душ, — стону я, когда его большие руки скользят вверх и вниз по моим рёбрам, а его рот скользит к другой груди. — А затем... просто натянула футболку...

— Ты больше не будешь их носить.

Я всхлипываю, заливаясь жаром от властного тона его голоса.

— Я...

— Не нужно превращать это в спор, принцесса. Считай это законом. Когда я вижу тебя в этом доме и когда я смотрю на тебя, я хочу видеть это...

Я громко вскрикиваю, когда он покусывает сосок зубами, сразу же всасывая его между губ, чтобы языком унять боль от укуса.

— Без грёбаного лифчика, скрывающего их.

Я глубоко краснею.

— А как же другие два человека, живущие здесь...

— Они будут носить грёбаные повязки на глазах, мне всё равно.

Я вздыхаю, когда он переходит к другому соску и касается его языком.

— Тогда зачем останавливаться только на лифчиках? — стону я, дыхание перехватывает, когда я чувствую, как его сильная рука скользит всё ниже и ниже, дразня пояс моих пижамных штанов. — Если уж повязки, зачем мне вообще носить одежду...

— Осторожнее, — хрипит он в изгиб моей шеи, зубы скребут по коже.

— С чем?

— С тем, чтобы вкладывать мне в голову идеи, которые я превращу в грёбаный закон.

Он опускается, его рот дразнит между грудей, по рёбрам, затем по животу, и моя плоть тает под его губами. Он опускается ниже, и я вздыхаю, когда его пальцы проскальзывают в пояс моих пижамных штанов и трусиков.

Одним движением они оказываются на коленях. Ещё одним — мои глаза расширяются, рот приоткрывается, когда Оливер опускается на колени и непристойно прижимает мои колени к груди, полностью открывая моё самое сокровенное место его голодным глазам.

Я чувствую его горячее дыхание на задней стороне бёдер. Когда оно дразняще скользит по моим обнажённым складкам, я вздрагиваю.

— Оливер... О БОЖЕ...

Его язык скользит по моим складкам, заставляя мои глаза закатываться, а из горла вырывается звериный звук, которого я никогда раньше не слышала. Он стонет в мою киску, проталкивая язык глубоко между губами, а большим пальцем гладит клитор. Он кружит языком по мне, поднимаясь выше, чтобы всосать мой ноющий бугорок между губ, танцуя языком по нему, пока я вскрикиваю.

Я мечусь на кровати, содрогаясь и извиваясь под его языком. Он держит рот на мне, пока его сильные руки срывают с меня пижаму и трусики до конца, стаскивая их через ноги и отбрасывая в сторону, прежде чем он снова возвращается к моему клитору.

Он закидывает мои ноги на свои обнажённые мускулистые плечи. Его пальцы дразнят мои складки, нащупывая вход и медленно входя в меня. Мой рот приоткрывается, когда я чувствую, как его кончики пальцев касаются определённого места внутри. Моё зрение затуманивается, когда его губы смыкаются вокруг моего клитора.

И когда он начинает двигать языком и пальцами одновременно, я кончаю, даже не осознавая этого.

Всё моё тело содрогается, бёдра бешено бьются, когда волна накрывает меня. Но сбросить его невозможно. Невозможно убежать. Потому что чем больше я кончаю на его рот, тем крепче он прижимает меня к кровати и тем больше продолжает пожирать меня. Одним оргазмом я не отделаюсь.

Его мышцы напрягаются, когда он раздвигает мои ноги шире, непристойно удерживая меня открытой, пока его язык скользит от моего клитора вниз по моим складкам.

А затем ниже.

— Боже мой...

Я пытаюсь вырваться из его хватки, краснея, когда его язык опасно блуждает ниже.

— Подожди, Оливер, не надо...

— Ты только что попыталась сказать мне, что мне можно и нельзя делать в моём доме? В моей постели?

Я вздрагиваю, когда он отрывает рот от меня, пронзая взглядом. Моё лицо заливается жаром.

— А как насчёт того, что тебе можно делать с моим телом...

— Которое принадлежит мне.

Мой рот открывается, я жарко смотрю на него. Частично от шока от его безупречной, необузданной наглости.

Большая часть — тёмной, греховной похоти от того, как невероятно сексуально это звучит, даже если я знаю, как это неправильно.

— Прошу про...

— Ты слышала меня, — хрипит он, заставляя меня всхлипнуть, когда он поднимается надо мной.

Он держит мои ноги широко раздвинутыми, и я вздрагиваю, чувствуя, как толстый, огромный бугор под его спортивными штанами прижимается к моей киске. Он нависает надо мной, вонзая глаза в мои, одной рукой скользя между нами.

— Это...

Я всхлипываю, когда он сжимает один сосок.

— Принадлежит мне.

— Это не... о БОЖЕ!

Я развратно стону, когда он сильно выкручивает, что, к стыду, заливает мою систему ноющей потребностью. Желанием большего.

— Полагаю, я доказал свою точку зрения.

Я стону, задыхаясь, когда его рука проталкивается глубже между нами. Его ладонь трётся о мой пульсирующий клитор, я задыхаюсь от стона, глаза закатываются.

— И нужно ли мне доказывать, что это тоже моё?

— Ты напыщенный эгоист.

— А ты мокрая и растрёпанная для меня. Продолжим?

Я вскрикиваю, когда он погружает два пальца глубоко в меня. Мои бёдра извиваются, прижимаясь к нему, будто чтобы взять ещё больше его пальцев.

Оливер глубоко рычит.

— Видишь, насколько ты мокрая для меня? Видишь, как твоя жадная маленькая киска хочет сжать мои пальцы до крови — как ты разваливаешься для меня? И это...?

Мои глаза распахиваются вместе со ртом, когда он проталкивает третий палец вниз, дразня мою задницу греховно электрическим круговым движением. Мой рот приоткрывается, брови сходятся, когда ужасно эротичное ощущение зажигается глубоко внутри меня.

— Это тоже моё, моя маленькая принцесса.

Он вдавливает свой рот в мой, прижимая мои колени к груди, выбивая воздух из лёгких. Затем он снова отстраняется и опускается между моих ног, его пальцы никогда не покидают мою киску.

Я смотрю на него затуманенными от похоти глазами, когда он поворачивает руку, вонзая пальцы в меня, большим пальцем гладя клитор. Его зубы и губы скользят по внутренней стороне моего бедра, заставляя меня дышать всё тяжелее, пока внезапно я не чувствую его горячее дыхание на моей заднице.

Его язык медленно и требовательно скользит по моему тугому колечку, и мой мир тает.

О. Мой. Бог.

Мгновенно, как сильный ветер, превращающий одну зажжённую спичку в лесной пожар, всё во мне вспыхивает. Я таю на кровати, мой разум белеет от чистого греховного удовольствия, разрывающего меня. Он сильно гладит мой клитор большим пальцем, вонзая пальцы в мою точку G. Всё это время его язык кружит вокруг моей задницы снова и снова.

— Оливер... я...!

— А теперь будь хорошей девочкой и, блять, кончи для меня.

Его язык входит в меня, и я взрываюсь.

Это как удар молнии — весь мой мир становится белым, когда я содрогаюсь на кровати. Я закидываю руку на рот, крича в неё, пока бесстыдно и беззастенчиво трусь бёдрами о него.

Он держит меня там, парящей в грёбаной стратосфере, я даже не знаю, как долго. Потому что время перестало работать, как и всё остальное во мне.

В какой-то момент я смутно осознаю, что возвращаюсь в реальность. Я падаю на кровать, дрожа и трясясь, когда его руки отпускают меня. Затем его язык медленно скользит по мне, вырывая дрожащий всхлип из моих губ, когда он нежно целует мою киску.

Я всё ещё дрожу, когда он наконец отстраняется. Трепеща, всё ещё пытаясь отдышаться, я медленно открываю глаза.

Я мгновенно краснею, видя, как он стоит надо мной, глядя на меня, распростёртую нагую, с раздвинутыми ногами. Я глубоко краснею и пытаюсь сомкнуть ноги. Но мгновенно его руки хватают мои колени. Его глаза впиваются в мои, он качает головой, легко раздвигая их снова.

Боже, почему это так греховно горячо?

Мои глаза остаются на его, в упоении впитывая суровый, властный взгляд на его лице. То, как его челюсть сжимается, будто даже близость для него — битва. Будто то, как он довёл меня до оргазма, — настоящее завоевание, а не просто страсть.

Мой взгляд медленно скользит к шраму на его лице — тонкой белой линии, которая делала его ещё более ужасающим, когда я впервые сюда попала. Теперь она придаёт ему характер. Она даже красива в тёмном, опасном смысле.

Я опускаю взгляд ниже, по кружащимся татуировкам и мощным, точеным мышцам груди и плеч. Вниз по шрамам на боку и рёбрах.

А затем ниже.

Когда мой взгляд падает на огромный бугор, натягивающий его спортивные штаны, всё моё тело снова загорается, и жар разливается между раздвинутыми ногами.

Поцелуй в музыкальной комнате был первым. Момент в коридоре — другим. Как и то, что случилось сейчас на его кровати.

Я киплю, похоть и желание тлеют во мне, делая меня смелой.

Делая меня снова мокрой.

Я готова к ещё одному первому разу.

Медленно, краснея, я сажусь. Мой взгляд поднимается к его, я вздрагиваю от властного, собственнического взгляда, который он вонзает в меня. Безмолвно, в тишине, я сажусь на край кровати.

Затем я тянусь к нему.

Оливер шипит, рыча, когда мои кончики пальцев касаются его бугра. Моё нутро сжимается и трепещет, соски твердеют, пульс пропускает удар.

Святое. Дерьмо.

Он кажется огромным — массивным, даже. И таким, таким толстым. Я вздрагиваю, проводя двумя пальцами по выпуклому стволу под его штанами, сердце бешено колотится.

— Какого чёрта ты делаешь, малышка, — густо рычит он.

Мои глаза поднимаются к его. Мой язык облизывает губы, желание разливается между ног.

— Я хочу, чтобы ты чувствовал себя так же хорошо, как я.

Его челюсть сжимается.

— Роза...

— Позволь мне сделать тебе приятно, — шепчу я, сердце колотится, рука скользит к тому месту, где его бёдра опасно исчезают в спортивных штанах. Где линия тёмных волос от пупка указывает вниз, как стрела.

— Роза...

Я краснею, снова поднимая на него взгляд.

— Я имею в виду, раз уж ты всё равно держишь меня здесь взаперти...

Мгновенно чары разбиваются, и всё настроение меняется. Дикая похоть в его глазах гаснет, превращаясь во что-то жёсткое и злое. Его брови хмурятся. И прежде чем я понимаю, что происходит, он отталкивает мою руку и отступает.

Я хмурюсь.

— Подожди, что я...

— Тебе пора уйти.

Я моргаю, вздрагивая, будто он меня ударил.

— Я... прости, что?

Оливер делает ещё шаг назад, его мышцы напрягаются.

— Убирайся.

Я смотрю на него, чувствуя себя так, будто меня ударили в солнечное сплетение. Или будто на только что разожжённый огонь вылили ледяную воду.

— Ты серьёзно?

— Настолько серьёзно, что я считаю до пяти, и к тому времени тебе лучше быть уже на пути в свою комнату.

Его глаза сужаются.

— Раз.

Шокированная, сбитая с толку и униженная, я вскакиваю на ноги и срываюсь с кровати. Я отворачиваюсь от него, глубоко краснея, натягивая футболку и хватая трусики и пижамные штаны, которые он отбросил.

— Не их.

Я вздыхаю, чувствуя его прямо за спиной, одну руку на моём бедре, когда он тянется и выхватывает трусики. Когда он отступает, я разворачиваюсь к нему, прикрываясь пижамными штанами.

— Отдай их мне.

Рот Оливера сжимается в линию.

— Никаких лифчиков. Никаких трусиков. Помнишь?

Я смотрю на него, пульсируя одновременно гневом и желанием. Смятением и похотью.

— Я...

— Два.

— Ты такой придурок.

Я отворачиваюсь, содрогаясь от стыда, и натягиваю пижамные штаны. Затем я разворачиваюсь, толкаю его и бегу к двери.

— Три...

— Знаешь что?! — внезапно бросаю я, оборачиваясь и вонзая в него взгляд. — Пошёл ты!

Он приподнимает бровь, уголок его прекрасного рта приподнимается в бесящей усмешке.

— Какого чёрта ты диктуешь мне такие вещи, одновременно выгоняя меня из своей...

— Я не выгоняю тебя, я прошу тебя уйти. Есть большая разница.

Я сверлю его взглядом, когда он приподнимает брови, глаза впиваются в меня.

— И я имею на это право, Роза, — тихо рычит он. — Потому что ты моя.

Я содрогаюсь от жара, когда он это говорит, ненавидя себя за это.

— Я...

— Ты моя, — снова рычит он, вонзая в меня глаза. — Но это не работает в обратную сторону.

Я вздрагиваю, чувствуя, как небесный кайф от предыдущего момента рассыпается в пепел у моих ног.

— Ну, мне продолжать считать?

Мои глаза закрываются.

— Пошёл ты.

Я разворачиваюсь, рывком открываю дверь и вылетаю в коридор.