Мне снится смерть.

Боль. Страдания мира и горечь потерь. Мне снятся демоны, все, кого я оставил в прошлом, кого подставил или побил.

Каждый враг. Каждый друг, чьё лицо и имя я теперь забыл, и кто точно забыл меня. Пока меня не затягивает под воду, не топит в токсичной тьме моих сожалений.

Я яростно кричу во тьму, проклиная жизнь, судьбу, гены, переданные мне отцом и его отцом до него. Но как бы громко я ни ревел в бездну, единственное, что я слышу в ответ, — насмешливый смех.

Судьба, или, возможно, смерть, улыбается мне, ждёт меня, приветствует с распростёртыми объятиями.

— Скоро, Оливер. Скоро.

Бездна становится всё шире и шире, пока не поглощает меня целиком.

Боль вонзается в меня, и я внезапно вырываюсь из сна, морщась и распахивая глаза, когда жжение в спине достигает сознания.

Я смутно осознаю, что уже некоторое время нахожусь дома. В голове на повторе проносятся обрывки размытых воспоминаний. Меня вытаскивают из машины — хрупкие, тонкие руки под моими и крепко сжатые на моей груди.

Настойчивость в мягком, но смелом голосе, кричащем о помощи. Ощущение, как мои лодыжки бьются о каменные ступени моего дома. Пульсирующая боль в голове, когда она поднимает маленький кулак и снова и снова стучит в парадную дверь.

Смутные вспышки того, как Вентворт вносит меня внутрь, и того, как Люсиль кричит, что вызовет скорую.

Как я сам качаю головой, снова и снова бормоча «нет».

Есть ещё одно туманное воспоминание — я корчусь от боли на кровати. Лежу лицом вниз, слушая, как Вентворт бормочет что-то о том, что рана глубже, чем он думал, и о том, сколько крови я потерял.

Поток того, что я знаю как морфий, бальзамом вливается в вены. Укол иглы, собирающий меня заново. А затем ощущение мягкой руки, переплетающейся с моей, прежде чем чернота поглощает меня целиком...

Ощущение жжения снова пронзает меня, вырывая в настоящее. Я полностью проснулся. Кто-то ковыряется в ране на спине.

И это, блять, больно.

— Чёрт возьми! — реву я, полуоборачиваясь, чтобы заехать по тому, кто, блять, трогает меня. Но даже это движение заставляет меня задыхаться, голова плывёт от боли.

— Нельзя просто оставить меня, блять, в покое?! — рычу я.

— Я не могу оставить тебя в покое. Если я не обработаю рану, у тебя будет грёбаная инфекция.

Я напрягаюсь. На этот раз я проглатываю холодную, жгучую, колющую боль, поворачивая голову, мои брови хмурятся, когда мои глаза встречаются с глазами Розы.

Комната замирает; её идеальные, мягкие губы плотно сжаты, бровь игриво приподнята, когда она сверлит меня взглядом. Я перевожу взгляд с неё и внезапно понимаю, что я в своей собственной постели, в своей комнате.

Я напрягаюсь.

— Какого хрена ты здесь делаешь?

Брови Розы хмурятся, затем она закатывает глаза.

— Собираю Шалтая-Болтая обратно, — раздражённо бормочет она. — А теперь перевернись на бок, пока не разорвал швы.

— Я задал тебе, блять, вопрос, — шиплю я. — Какого чёрта ты делаешь в моей...

Я задыхаюсь, видя всё втройне, когда пытаюсь сесть. Боль почти невыносима, я стону и падаю обратно на кровать.

Мой пульс начинает стучать. Чернота во мне начинает пульсировать и расти, красный туман начинает просачиваться в моё зрение.

— Сиди смирно.

Зверь начинает биться о прутья.

Ей нужно убраться отсюда. Сейчас.

— Убирайся...

— О Боже, ты сейчас серьёзно?

— Убирайся...

— Не мог бы ты хотя бы на семь секунд проглотить свою постоянную потребность быть ворчливым занудой, если это, конечно, не невозможно...

— Лекарство, — выдавливаю я сквозь стиснутые зубы, меняя тактику, когда ярость во мне грозит сжечь всё на своём пути.

— Нет, ты уже достиг верхнего предела морфия за двадцать четыре часа. Вентворт был очень чёток...

— Не... морфий... — булькаю я, борясь с тьмой всеми силами. Я задыхаюсь, сжимая зубы и каждую мышцу тела, пытаясь оттянуть неизбежное.

Она не должна быть здесь.

Она не может сидеть на моей, блять, кровати, когда зверь возьмёт верх.

— Двадцать миллилитров, — выпаливаю я, когда мир погружается во тьму. — На... тумбочке...

Я теряю сознание, когда слышу её внезапный вздох, затем звук того, как она лихорадочно открывает ящик.

Затем она замолкает.

Я стону, корчась, когда когти вонзаются в меня, заставляя открыть глаза.

Роза застыла, глядя на содержимое ящика. И я вижу борьбу на её лице.

— Что это?

— Моё ле... лекарство!

— Это наркотики?

— Это, блять, лекарство! — реву я голосом, который больше не мой, затем плотно закрываю глаза. Мои руки сжимаются в когтистые кулаки, когда чистая ненависть и ослепляющая ярость начинают сжигать мою душу.

— Лекарство, — хриплю я — или, скорее, мой бушующий зверь — затем последней каплей силы заталкиваю его обратно.

— Пожалуйста...

Я слышу звук разрываемой упаковки. Я чувствую мягкие, дрожащие руки на моей руке; пальцы трясутся, ища вену.

— Я... я никогда этого не делала!

— Роза...

— Как мне...?!

— Роза...

— Не двигайся.

В её голосе появляется резкость, её хватка на моей руке усиливается. Я слышу её резкий вдох, и внезапно — укол иглы, пронзающей кожу.

Я на грани потери контроля, когда эти двадцать миллилитров ударяют в мозг, как кирпич. А затем, как облака, расходящиеся после урагана, или вода, заливающая ревущий огонь, я чувствую это.

Облегчение.

Лекарство заливает мою систему, гася боль и заталкивая ревущего и бьющегося зверя обратно в его клетку. Я вижу, как туман покидает моё зрение, и смертоносный прилив адреналина отступает, когда воздух со свистом врывается в лёгкие.

В комнате воцаряется полная тишина, и единственный звук — моё медленное, глубокое дыхание, когда я сжимаю простыни побелевшими кулаками.

— Что я только что ввела тебе? — тихо говорит Роза, её голос слегка дрожит.

Я качаю головой.

— Ничего.

— Оливер...

— Это... — Я стискиваю зубы, хмурясь. — Я принимаю это от припадков.

Она не отвечает на мою слабую ложь мгновение. Затем...

— Что это?

— Это просто лекарств...

— Да, какое лекарство от припадков? У сестры Патриции в Богоматери Хильдегард были припадки. Но то, что она принимала, выглядело совсем не так.

Я не отвечаю.

— Оливер, на этом даже нет этикетки.

Возможно, потому что я получаю его от врача у меня на зарплате в Малайзии. Который, хотя и гений, уже не имеет медицинской лицензии.

— Я снял её.

Роза снова замолкает. Когда я поднимаю на неё глаза, она хмурится, вглядываясь в меня.

— Это было совсем не похоже на припадки сестры Патриции.

— Ну, удачи сестре, блять, Патриции, — бормочу я. — Я спрошу снова: что ты делаешь в этой комнате?

Её брови хмурятся, губы тонко сжимаются.

— Я же сказала: обрабатываю твою рану.

— Где, блять, Вентворт?

— Понятия не имею, — пожимает она плечами. — Но...

— Но что. Это у него опыт полевой перевязки.

— Ну, хорошо, что у меня опыт работы с припадками, — резко бросает она, её голос сочится сарказмом. — И кроме того, не думаю, что нужно быть ветераном, чтобы знать, как обработать зашитую рану. Так что сиди смирно, или порвёшь швы.

Я хмурюсь на неё. Она хмурится в ответ.

Наконец, безмолвно хмыкнув, я переворачиваюсь на бок. И впервые я замечаю кое-что.

Моя комната больше не похожа на токсичную свалку, которой была последние два года.

Она... опрятная. Чистая. Без старых бутылок, тарелок, мусора, обёрток от шприцев и прочего беспорядка, который моя тьма накопила за годы моего безумного уединения.

— Люсиль, — тихо говорит Роза позади меня.

Мои брови глубоко хмурятся.

— Люсиль нельзя...

— Да, ну, мы были здесь, и я думаю, беспорядок вызвал бы у неё паническую атаку. К тому же ты был без сознания и не мог на неё кричать. Или на кого-либо ещё, если на то пошло. Это был приятный перерыв, на самом деле.

Моя челюсть сжимается, я хмурюсь, глядя на безупречную спальню.

— Как долго я был без сознания?

— Около дня.

Я чувствую, как она прикасается чем-то мокрым и холодным к ране на спине, промокая её. Это чертовски больно, но я могу игнорировать это.

Что я не могу игнорировать — так это то, что она всё ещё здесь.

У меня смутное воспоминание о желании доехать домой как можно быстрее, даже когда я чувствовал, как жизнь уходит из меня. Я помню, как понимал, что окно возможности вернуться и получить помощь сжимается с каждой секундой. Смутное воспоминание о том, как я решил закрыть глаза за рулём всего на мгновение.

А следующее, что я помню, — меня вытаскивают из пассажирской стороны Range Rover, уже дома. Меня наполовину несут, наполовину тащат наверх. Я слышу отчаянные голоса, кричащие моё имя, пока я снова теряю сознание.

И внезапно до меня доходит.

Я должен был быть в ярости от того, что она сбежала через окно, украла одну из моих машин и затем, по причинам, которые я выясню, уехала в один из самых опасных районов Северного Лондона. Она въехала туда, выглядя, ну, как всегда: как заблудший невинный ягнёнок.

Невинный ягнёнок за рулём двухсоттысячедолларового винтажного спорткара.

Если бы я не мчался как безумец, отслеживая систему навигации, встроенную в Porsche — если бы я не успел вовремя...

Ярость снова взрывается во мне. Но это не он. Это не мой монстр. Эта ярость — вся моя. И это пугающая мысль.

Я должен быть, хочу быть зол на неё за обман. За то, что она сбежала и попыталась уйти от меня, нарушив нашу сделку. Но я не зол, я просто...

Мои брови хмурятся.

Испуган.

Я погнался за Розой не потому, что злился на неё. Я сделал это, потому что был в ужасе от мысли, что её больше нет. И когда я прибыл на место, где разворачивалась сцена в той грязной аллее?

Я был мстительным.

Я был ангелом смерти, готовым вершить суд.

Я ещё не готов даже думать о том, что случилось бы с ней от рук тех четырёх кусков дерьма, если бы я не успел вовремя. На секунду я пытаюсь прокрутить свои действия сквозь красный туман, застилающий память. Я пытаюсь собрать кусочки, чтобы увидеть, что я сделал с ними — чтобы вспомнить, живы они или мертвы.

Но затем я понимаю, что мне просто всё равно. Если они мертвы, отлично.

Они были шакалами, охотящимися на слабых. Что важнее, они пытались охотиться на неё. Они пытались причинить вред тому, что моё.

Они прикоснулись к Розе. И за это они заслуживают чего-то худшего, чем смерть.

Я закрываю глаза, отгоняя кошмарную возможность войти в ту аллею и найти её мёртвой или изнасилованной этими четверыми.

И затем внезапно я понимаю: я был без сознания целый день. Может, больше. И она всё ещё здесь.

Роза могла уйти в любой момент после того, как мы вернулись домой, или даже раньше, когда я потерял сознание за рулём. Честно говоря, мне трудно понять, почему она этого не сделала.

— Соединяешь точки? — сухо говорит она.

Я хмурюсь, оглядываясь на неё через плечо.

— Прости?

— Я сказала: соединяешь точки. Ты был без сознания день и... — Роза пожимает изящным плечом. — Я всё ещё здесь.

— Полагаю, ты хочешь, чтобы я поблагодарил тебя за то, что ты не оставила меня умирать на обочине?

Она ничего не говорит, но бросает на меня острый взгляд.

— Это было бы началом, да, — бормочет она. — О, и, кстати, пожалуйста, за кровь.

Мои брови хмурятся. — За что?

— За кровь. Оказалось, у нас с тобой одна группа, и ты потерял много. Так что... — Она пожимает плечами, гримасничая и поворачивая руку, показывая повязку на локтевом сгибе.

Я смотрю на неё секунду, затем поднимаю взгляд.

— Спасибо.

— Не за что, я уверена, — саркастично говорит она.

— Конечно, мне бы не пришлось благодарить тебя за всё это, если бы ты не сбежала.

— Тебе бы не пришлось благодарить меня за спасение жизни, если бы ты не был придурком, который запер меня в своём доме!

Я даже не пытаюсь сдержать ухмылку, расползающуюся по лицу. Слушать, как Роза пытается ругаться, — умилительно.

Она раздражённо отворачивается, выглядя так, будто собирается вылететь за дверь. И хотя всего две минуты назад я рычал на неё, чтобы она ушла, теперь мысль о том, что она уйдёт, заставляет меня... хмуриться.

— Ах да, снова тема «пленница».

Роза резко поворачивается и вонзает в меня взгляд.

— О, прости, каково твоё точное определение человека, которого держат без его согласия?!

— Да, потому что ты так очевидно ненавидела каждую секунду пребывания здесь.

— Ты безумен...

— Что доказано тем, как ты, блять, стонешь, как жадная маленькая девочка, каждый раз, когда я к тебе прикасаюсь.

Её челюсть отвисает, лицо становится багровым от ярости.

— Ты, сукин сын.

Я снова ухмыляюсь. Что, как и ожидалось, приводит её в бешенство.

— Знаешь что?! — рявкает Роза, снова поворачиваясь к двери. — Обрабатывай свою грёбаную рану сам. Я надеюсь, она воспалится...

— Иди сюда.

Я хмыкаю, садясь и свешивая ноги с кровати. Боль жестокая, зрение снова плывёт.

Но я проглатываю её и запираю. Я позволяю своим глазам вонзиться в её спину, когда она замирает у двери. Медленно Роза оглядывается на меня через плечо, и гнев мгновенно исчезает с её лица.

— Что ты делаешь?! — Она разворачивается, её лицо искажено беспокойством. — Ложись, ты...

— Иди. Сюда.

Я не знаю, тон ли моего голоса или то, как я подзываю её двумя пальцами. Возможно, сочетание того и другого. Какова бы ни была причина, лицо Розы заливается жаром, а зубы впиваются в нижнюю губу.

— Ложись...

— Иди. Сюда.

Она вздрагивает, но её ноги двигаются, приближая её ко мне. Она настороженно смотрит на меня, будто пытаясь понять, хватит ли у меня сил наброситься на неё.

Но в этом взгляде есть и кое-что ещё. Она не просто пытается понять, собираюсь ли я наброситься.

Она пытается не быть так, блять, взволнованной этим.

Когда я был неприкасаемым золотым богом, я мог читать людей, как слова, написанные неоновой краской на стене. Некоторые люди открыты в своих мыслях, другие более скрытны в своих эмоциях.

Я всегда мог прочитать каждого из них.

Здесь, в моей спальне, в двух футах от Розы, всё так же. Я вижу всё на её лице.

Гнев на меня реален. Но он не так силён, как она хочет мне показать. И не только враждебность заставляет её щёки розоветь и разжигает бурю за этими невинными голубыми глазами.

Это потребность.

Это голод, который одновременно манит и пугает её. Это желание, тлеющее глубоко внутри, которое она так старается сдерживать. Но, как и зверь во мне...

Она не может.

Сначала она была разменной монетой. Пешкой. Заложницей с ангельскими глазами и греховными губами. Затем она стала грёбаным шипом в моём боку. Но также искушением. Запретным плодом, запертым в своей комнате на другом конце дома, вторгающимся в мои мысли и освобождающим часть меня, которую я замуровал много лет назад.

И теперь границы пройдены. Не только физические — как я заявлял права на её рот, прижимал к стене в коридоре с рукой на рте и языком в её киске.

Я говорю о той, что глубоко внутри меня, которая была пересечена в ту минуту, когда погоня за ней той ночью стала бесконечно большим, чем «возврат моей заложницы».

Я погнался за Розой той ночью не потому, что она была сбежавшей пленницей.

Я погнался за ней, потому что она моя.

Роза останавливается в двух футах от того места, где я сижу на краю кровати. Её лицо пульсирует розовым жаром. Её зубы скользят по пухлой нижней губе так, что мне почти невозможно не вскочить, не схватить её в объятия и не трахнуть до бесчувствия у стены, несмотря на боль.

Я поднимаю глаза на неё, и когда мои пальцы снова подзывают её, она горячо вздрагивает.

— Иди сюда.

Мгновение колебания. Будто она боится, что если сделает шаг ближе, то уже никогда не сможет уйти.

Она не ошибается.

Я вижу, как она тяжело сглатывает. Я вижу, как пульс бьётся под кожей её шеи, и чувствую, как мой член твердеет до стали, когда её зубы снова скользят по губе.

И затем она делает ещё один шаг ко мне.

Теперь она никогда не уйдёт.

Мои руки берут её, и её дыхание перехватывает, когда я властно притягиваю её к себе на колени. Она падает на меня, тихо вздыхая, когда её бёдра раздвигаются по обе стороны от моих. Когда мои руки скользят по её бёдрам, прижимая её маленькое тело ко мне, а её соски грозят продырявить хлопок её футболки.

— Ты ранена? — тихо рычу я.

Она качает головой.

— Эти грёбаные животные трогали тебя, или...

— Нет, — выдыхает она, глаза впиваются в мои.

— Почему ты не оставила меня истекать кровью на обочине?

— Я... — она сглатывает, её лицо краснеет, когда наши глаза встречаются. — Я... просто не могла.

— Да, могла. И ты могла взять машину и уехать куда угодно. Ты могла бы сбежать.

— Я знаю, — выдыхает она.

— Но ты не сбежала.

— Нет.

— Это позор, — густо рычу я.

Роза вздрагивает у меня на коленях, движение прижимает её бёдра ещё плотнее ко мне, и я чувствую жар, пульсирующий между ними.

— Почему...

— Потому что теперь я никогда тебя не отпущу.

Мой рот врезается в её. Она замирает на долю секунды, прежде чем всё её тело оживает. Прежде чем она тает в моих руках.

Прежде чем её руки обхватывают моё лицо, и она стонет — голодный, мучительный, прерывистый крик удовольствия — в мои губы, целуя меня в ответ.

Это последняя капля.

Она никогда не уйдёт.