Боль нереальна.

Это тысяча ножей, скользящих под кожу, чтобы выкручивать и сдирать её, пока не останется ничего.

Чернота всепоглощающа, заглушая мир вокруг и полностью захватывая контроль. Будто я наблюдаю за всем этим сквозь стекло, в ста футах, пока ненавистная мне версия меня кричит в лицо невинной девушке, о которой я не могу перестать думать.

Я смотрю, как эта худшая версия меня разрушает очередную часть моей жизни: ревёт, рычит, заставляя её бежать из комнаты, прежде чем меня внезапно затягивает под воду.

Чернильная тьма наполняет мои лёгкие, душит и топит меня, когда я кружусь в тумане. Я смутно осознаю боль, взрывающуюся в моём кулаке, когда он врезается во что-то. Другая рука сжимает спинку стула и отправляет его в полёт через комнату.

А затем я падаю и теряю контроль, врезаясь головой в пол.

Я вижу вспышки света, чувствую вкус крови на языке. И всё моё сердце, и душа будто обугливаются до пепельной черноты на моих глазах.

Я борюсь за воздух, задыхаясь. Я царапаю пол, слепо таща себя по нему. Я чувствую, как осколки стекла и щепки врезаются в мои ладони и скользят по бёдрам, когда я тащу себя через руины.

Моё зрение плывёт, когда мои глаза отчаянно ищут стремительно темнеющую комнату, пока не находят моё единственное лекарство.

Моё временное лекарство, по крайней мере. Единственное, что вытащит меня из бездны, в которую я вот-вот провалюсь с головой.

Тумбочка падает на пол, когда я цепляюсь за неё, разбрасывая всё вокруг. Отчаянно я хватаю новую иглу и флакон, надеясь, что он не треснул. Моё зрение плывёт, зверь во мне ревёт и рычит, отчаянно стремясь уничтожить меня.

Я заставляю себя дышать. Я заставляю себя сосредоточиться на жидкости, наполняющей шприц. Я начинаю терять сознание, когда нащупываю руку, молюсь, чтобы попасть в вену, и вонзаю иглу. Игла рвёт кожу. Мой большой палец нажимает на поршень.

Пожалуйста, сработай, блять.

Я падаю на спину, глаза закатываются, и я теряю сознание.

Внезапно — секунды, минуты, кто знает, сколько прошло — воздух наполняет мои лёгкие. Кроваво-красный туман, застилающий зрение, начинает рассеиваться до пятен, затем полос, а затем просто дымки. Я снова моргаю, и туман полностью исчезает.

Это было слишком близко.

Я вдыхаю рваный глоток воздуха, задыхаясь от сладости кислорода, затем сажусь, прислонившись к кровати, голова тяжело лежит на матрасе.

Грёбаный ад.

Требуется огромное усилие, чтобы пошевелиться. Будто ярость высосала все силы из моего тела, оставив разбитую оболочку. Я плотно закрываю глаза, стиснув зубы.

Это становится хуже.

Гораздо хуже.

Я живу на украденном времени уже как минимум пять или шесть лет. Но я думал, что у меня будет больше времени. Мне нужно больше времени.

Для чего — понятия не имею.

И всё же, как бы сильно ненависть ни отравляла мои вены последние годы, и как бы сильно я ни сжигал свой мир дотла у своих ног, и сколько бы раз я ни думал покончить с этим, выстрелом в глотку...

Я никогда этого не делал.

Я вздрагиваю, делая дрожащий вдох, пока зверь медленно успокаивается и разжимает хватку вокруг моего сердца и лёгких. Пока монстр внутри меня становится всё меньше и меньше, отступая обратно в свою клетку.

Я медленно выдыхаю.

Я всегда давал себе разные причины не избавлять себя от страданий. Что застрелиться — путь труса. Что оставаться в живых хотя бы продлит память о моём сыне до того, как он погрузился в свою тьму.

Или что наследие, которое я оставлю, если выберу этот путь, будет выглядеть как чувство вины. Что чертовы говорящие головы в новостях окажутся правы, что я знал об убийствах и укрывал Джейкоба от закона, и покончил с собой, потому что не вынес того, что сделал.

Или, возможно, причина, по которой я никогда не приставлял пистолет к голове, в том, что в конечном счёте это было бы похоже на поражение.

И даже сейчас, с руинами Золотого мальчика в осколках у моих ног, я, блять, ненавижу мысль о поражении.

Медленно приступ отступает.

Мои брови глубоко хмурятся, когда размытый образ Розы, в ужасе бегущей от меня, всплывает на поверхность.

Блять.

Я научился очень хорошо не чувствовать ни капли вины или стыда, когда срываюсь. Люсиль даёт мне гораздо больше поблажек, чем должна. А Вентворт? Он очень хорошо умеет пропускать всё мимо ушей.

Но Роза...

Я стискиваю зубы.

Ей не нужно было этого видеть. Я имею в виду, да, ей не следовало сюда заходить. И если бы она случайно пролила моё лекарство до следующей поставки... ну, всё могло бы закончиться очень, очень плохо.

Например, моей жизнью.

Но даже так, я морщусь, когда вспоминаю ту другую версию себя, отправившую её в рыданиях из комнаты.

Теперь она, наверное, до смерти боится меня, и я не виню её. Но любопытно, почему мне не всё равно, когда я был совершенно доволен, позволяя всему миру бояться меня последние пару лет.

Выдохнув, я наконец нахожу силы встать, держась за край кровати. Я смотрю вниз, хмурясь на иглу, всё ещё торчащую в моей руке, как у какого-то наркомана. Я вытаскиваю её и собираюсь бросить на стол. Когда оглядываюсь, я хмурюсь.

Святое дерьмо. Это место — грёбаная катастрофа.

Я жил в этой катастрофе два года, но жил в ней один. Никто сюда не заходит. Ни Вентворт. Ни Люсиль. Никто.

Только Роза пять минут назад.

Внезапно, будто присутствие другого человека здесь заставило меня посмотреть на комнату свежим взглядом.

И меня от этого тошнит.

Моё лицо омрачается, когда я хватаю мусорное ведро из ванной и свернутой старой газетой сметаю грёбаный хаос из использованных игл, бинтов и мусора с тумбочки в него.

Я сортирую неиспользованные медицинские принадлежности, а также драгоценное лекарство, сдерживающее тьму, и аккуратно убираю всё в ящик стола.

В ванной я угрожающе смотрю на своё отражение в треснутом зеркале, запуская пальцы в волосы.

Затем я выхожу из комнаты.

Две минуты спустя, чувствуя себя гораздо более самим собой, я стою перед закрытой дверью Розы в восточном крыле. Я медленно дышу и прислоняюсь лбом к дверному косяку.

— Роза.

Она не отвечает.

Справедливо.

— Есть...

Я качаю головой.

Не делай этого. Ей не нужно знать. Это неважно.

— Есть вещи, которые тебе нужно знать обо мне.

Ёб меня, зачем я говорю ей это? Почему я открываюсь так, через закрытую, блять, дверь?

— Во мне есть тьма, которую... трудно описать. Но я не хотел, чтобы это вышло так. Проблема в том, что становится всё труднее — гораздо труднее — держать ее в себе.

Она всё ещё молчит по ту сторону двери, и я снова выдыхаю.

— Ярость — это не я.

Я закрываю глаза, пытаясь представить, где она. Заперлась в ванной, наверное. Или прячется под кроватью или одеялом. Или, зная её даже так мало, как я, вероятно, держит какое-нибудь оружие на случай, если я решу ворваться.

Ненависть к себе обжигает, заставляя морщиться, губы кривятся, голова качается.

— Это был не я, кого ты только что видела там. Это был... — моя челюсть сжимается. — Это был я, которого я очень стараюсь держать похороненным. Во мне есть тьма. Болезнь, в некотором роде. И она становится хуже. То, что ты видела там, — лекарство, которое сдерживает эту тьму, хотя бы немного, на короткое время. Просто иногда оно...

Я качаю головой.

— Роза, я правда не хочу говорить тебе всё это через закрытую дверь. Так что я открою её. Тебе не нужно кричать. Я не собираюсь причинять тебе боль.

Моя рука поворачивает ручку, и я вхожу. Я наполовину ожидаю, что в меня полетит что-то тяжёлое или вылетит стул. Но атаки нет.

Нет и Розы.

Мои брови хмурятся, я оглядываю комнату.

— Роза?

Кровать в беспорядке, но её там явно нет. И когда я подхожу и заглядываю под неё, её там тоже нет. Её нет ни в гардеробной, ни в ванной.

Нахмурившись, я возвращаюсь в спальню.

Где, чёрт возьми...

Затем мой взгляд падает на окно, и моё лицо каменеет.

— Ты, блять, шутишь.

Окно приоткрыто, книга удерживает тяжёлую раму. Мгновенно я складываю два и два, понимая, почему кровать в беспорядке и окно широко открыто.

В беспорядке, потому что на ней нет грёбаных простыней, и потому что у пододеяльника даже нет чехла.

Эти простыни и чехол от пододеяльника теперь связаны вместе, привязаны к тяжёлому радиатору у окна и свисают из него, как верёвка.

Мать твою.

Я распахиваю окно до конца, высовываясь и сверля взглядом землю внизу.

Хитрая, блять, девчонка.

Она использовала кучу платьев и другой одежды из шкафа, чтобы удлинить верёвку. Мой взгляд падает на конец самодельной верёвки, свисающий примерно в пяти футах от земли.

Да. Ну. Нахуй.

Я проношусь по дому, как безумец, кипя, когда туман снова начинает застилать зрение. Но мне не нужно быть великим сыщиком. Когда я вылетаю через боковую дверь кухни, я понимаю, что дверь одного из пяти гаражных боксов открыта.

И винтажный '68 Porsche внутри исчез.

Роза уехала.