Мои ноги всё ещё дрожат, когда я бегу обратно в свои покои.

Это может быть тюремная камера. Но каким-то образом она стала моим убежищем здесь. И я полна решимости захлопнуть дверь, а затем задвинуть перед ней как можно больше мебели, чтобы запереться.

И чтобы не впускать его.

Дело не в том, что я чувствую себя использованной, или подвергшейся насилию, или вытолкнутой из зоны комфорта. Причина, по которой мне нужно запереться, вовсе не в том, чтобы держать Оливера снаружи.

А в том, чтобы держать себя подальше от него.

Потому что я официально сорвалась с катушек и сошла с ума. Это полноценный стокгольмский синдром.

Фантазии были достаточно плохи и верным признаком моего собственного падения в порочность. Поцелуй в музыкальной комнате, каким бы умопомрачительным он ни был, затянул меня в бездну глубже.

Но то, что случилось сейчас...

Я горячо вздрагиваю, когда бегу по коридору и взлетаю по одной из широких лестниц в своё крыло особняка. С каждым шагом мой разум прокручивает ту сцену, собственнический способ, которым он прижал меня к стене.

Ты боишься меня?

Я должна бояться. Страх был бы гораздо более здравой реакцией на этого человека, чем желание.

Чем похоть.

Нетерпеливая, развратная, отчаянная похоть.

Моё тело помнит, как он касался меня, будто каждый сантиметр кожи, по которому скользили его пальцы, уже был его, а не моим. Его — чтобы трогать. Его — чтобы заявлять права, кусать, всасывать и ласкать.

Я вздрагиваю.

Боже, я всё ещё мокрая.

Моё нутро заливает жаром, когда образ Оливера, опускающегося на колени, стягивающего мои трусики и грубо раздвигающего мои бёдра, чтобы зарыться языком в моё самое сокровенное место, прокручивается в бесконечном цикле. Снова и снова я вижу его глаза, собственнически вонзающиеся в мои, пока его рот жадно прижимается к моей киске, даря ощущения, о которых я даже не мечтала.

Заставляя меня плыть по волне удовольствия, к которой я даже близко не подходила со своими пальцами. Волне, которая всё ещё накрывает меня с головой, так что я едва могу дышать.

Того, что он заточил меня, было недостаточно. Того, что он наполнил мои сны тёмными, порочными фантазиями, тоже было недостаточно.

Его следующий трюк — полностью разрушить меня.

Я добираюсь до верха лестницы, останавливаясь на площадке, где лестница расходится в противоположные стороны. Направо — мои покои в восточном крыле. Налево — запретное западное крыло.

Я направляюсь на восток. Внезапно я замираю. Затем вздрагиваю, медленно поворачиваясь и вонзая взгляд в лестницу, уходящую в тени западного крыла. Любопытство вонзает когти в меня. Дрожь пробегает по позвоночнику.

Если Оливер полон решимости разрушить меня, я, чёрт возьми, могу разрушить и его.

Этот человек — кружащийся тёмный туман из секретов, гнева, трагедии и жизни, о которой я почти ничего не знаю. И возможно — всего лишь возможно — если я раскрою хотя бы часть этих секретов, я начну понимать это ядовито-тёмное влечение к монстру, который держит меня в заложниках.

Мои глаза снова скользят по лестнице. Медленно мои ноги начинают переступать одна за другой, пока я не добираюсь до верхней площадки. Я дрожу, обхватывая себя руками, мои глаза расширяются, когда я вглядываюсь в тусклый, тёмный коридор передо мной.

В этой части дома заметно темнее. Лампочки в бра вдоль коридора меньшей мощности? Здесь и холоднее. Кожа покалывает, я начинаю красться по коридору, оглядываясь, будто он вот-вот выскочит из теней.

Я продвигаюсь глубже в запретное, пока внезапно не оказываюсь перед массивной деревянной дверью.

Моё сердце сжимается.

Массивная деревянная дверь с настоящими вмятинами поперёк, соответствующими тем, что на стенах по обе стороны. Вмятины, которые выглядят того же размера, что и кулак.

Где я, чёрт возьми?

Я тянусь к ручке, полностью ожидая, что она заперта. И всё же она поворачивается, когда я кручу её, и дверь приоткрывается. Сделав глубокий, дрожащий вдох, я открываю дверь и шагаю в сумрак за ней.

Я моргаю, ужас наполняет сердце, я напрягаюсь. Мои глаза оглядывают руины того, что когда-то было роскошной спальней. Когда мои глаза привыкают к полутьме, краска отливает от моего лица.

Святые угодники.

Похоже, я действительно набрела на место, где спит нечеловеческий монстр. Дело не только в темноте или мраке, висящем над комнатой, как туман. Дело в чистом хаосе всего этого, в резне, как сцена из фильма ужасов.

Пустые бутылки из-под алкоголя разбросаны по всем поверхностям, что ясно указывает на то, что даже Люсиль, похоже, запрещено сюда входить. Пыль и грязь покрывают окна, и у меня скручивает желудок, когда мой взгляд скользит по тому, что очень похоже на дыры, пробитые — буквально пробитые — в стенах.

Позорно то, что-то запретное пульсирует во мне, когда мой взгляд падает на огромную кровать, где спит монстр.

Я дрожу, переводя взгляд на разбитый стул в углу и плакат в рамке, лежащий среди осколков стекла на полу. Я тихо пересекаю комнату, осторожно ступая и подходя к тому, что когда-то могло быть письменным столом.

Газеты, финансовые отчёты, контракты, даже грязные тарелки и столовые приборы покрывают поверхность. По какой-то причине моё внимание привлекает фотография в рамке, лежащая лицом вниз среди мусора. Дрожа и нервно закусывая губу, я переворачиваю её и вглядываюсь в трещины на стекле.

Это фото маленького светловолосого мальчика, широко и по-королевски улыбающегося, его ярко-голубые глаза вонзаются в мои сквозь разбитое стекло.

О Боже.

Моё сердце сжимается, рука взлетает ко рту.

На мгновение я подумала, что это детское фото Оливера. Но это слишком новое фото. И со смесью ужаса и печали я понимаю, на кого на самом деле смотрю.

Джейкоб.

Я загипнотизирована беззаботной, очаровательной улыбкой на лице мальчика. Мальчика, которому суждено было вырасти социопатом-убийцей, нападавшим на женщин и почти всегда сжигавшим их заживо.

Как Матильда Лоран. Мать моих сводных сестёр. Бывшая жена моего отца.

Бывшая жена Оливера тоже.

На секунду меня тошнит от зелёного ревнивого чувства, мгновенно отравляющего мою кровь, я искренне возмущена этим. Потому что в каком мире это нормальное чувство, столкнувшись со всем этим?

Но затем слова Люсиль возвращаются в мою голову.

Это не был настоящий брак. Они поженились не по любви и не по какой-то другой причине. Это была месть, чисто и просто. Они даже не делили спальню, не говоря уже о чём-то ещё.

И снова меня немного тревожит, как быстро мысль о браке Оливера и Матильды как о подделке, без эмоциональной или даже физической привязанности, поднимает мне настроение.

Затем мой взгляд снова падает на улыбающееся лицо мальчика, который вырастет и станет убивать женщин, связанных с его отцом — или тех, кого он сам считал связанными с ним.

Мой желудок скручивает, и я не могу не задаться вопросом, если бы Джейкоб был жив и узнал о том, что произошло между его отцом и мной...

Если бы я стала следующей.

Я быстро вздрагиваю, снова переворачивая фото на столе.

Меня здесь быть не должно.

Я отступаю и разворачиваюсь с твёрдым намерением уйти. Но затем мой взгляд просеивается сквозь сумрак и падает на руины на одной из тумбочек Оливера, и я с любопытством вглядываюсь в то, что вижу.

Уйди. Тебя здесь не должно быть.

Но я не могу уйти. Не тогда, когда я понимаю, на что смотрю. Краска отливает от моего лица, я дрожу, когда мои ноги подносят меня ближе. На этот раз моё внимание привлекают не признаки возможной алкогольной зависимости или призраки его прошлого.

А огромное количество использованных шприцев, разбросанных по поверхности тумбочки.

Пустые флаконы. Остатки упаковок бинтов. Салфетка с пятном крови.

Моё лицо бледнеет.

Какого чёрта я вижу? Героин? Фентанил? Ужас и страх вонзаются в меня двумя холодными ножами.

Я не хотела раскрывать так много.

Я начинаю отступать, когда страх сжимает грудь. Вот почему он не хотел, чтобы я приходила сюда.

Тебе нужно бежать.

Но мои ноги не слушаются. Я не могу отвести взгляд, спотыкаясь и пятясь от игл и бутылок.

Пока внезапно не слышу скрип пола за спиной.

— Какого. Хрена. Ты здесь делаешь?!

Оливер.

Я бы закричала, но моё горло сжимается. И вместо этого я могу лишь развернуться, пепельно-бледная, с широко раскрытыми от ужаса глазами, и посмотреть в яростное лицо Оливера.

Но на этот раз это другая ярость. Это не мрачный, надутый гнев, который я видела в нём раньше, не дикость, когда я видела, как он срывается. Это нечто большее; нечто масштабнее.

Нечто более глубокое, более тёмное и в сто раз страшнее.

Выражение его лица — чистая необузданная ярость. Когда я в ужасе смотрю на него, его глаза темнеют ещё больше. Его лицо искажается в демоническую гримасу, когда что-то выворачивает его наизнанку. Пока он не скрежещет зубами, а его глаза не становятся смертоносными щелями.

— Тебе сказали никогда не приходить сюда!

Ужас вонзает когти в моё сердце. Он звучит не как он. Это звучит как его адская, одержимая версия. Менее часа назад этот человек заставлял меня царапать стену, рыча мне грязные, греховные вещи, пока я кончала на его язык.

Теперь я смотрю на его мистера Хайда, версию, которая очень похожа на то, что он действительно собирается убить меня.

— Оливер, я...

Я вздрагиваю, бледнея.

— Мне жаль...

— Тебе жаль?! — ревёт он, заставляя меня всхлипнуть и съёжиться.

— Я не хотела...

— Да, хотела, — хрипло говорит он.

Его взгляд пронзает меня, устремляясь к тумбочке, и я вижу, как бешеная ярость взрывается на его лице.

— Что ты трогала?!

— Я ничего не трога...

Я вскрикиваю, когда он снова поворачивается ко мне, его лицо — дикая, тёмная маска ярости.

— Ты понимаешь, что бы случилось, если бы ты пролила хоть что-то из этого?! Если бы ты уронила одну?! Если бы ты уничтожила то, что мне нужно?!

Его голос гремит, как пушечный выстрел, по комнате, разбивая меня на кусочки, когда я съёживаюсь от его гнева.

— Мне так жаль! Клянусь, я никому не скажу о наркотиках!

— Убирайся.

— Я обещаю!! — кричу я, дрожа от страха и пятясь от него. — Я забуду, что видела что-либо...

— УБИРАЙСЯ!

Я разворачиваюсь и бегу.

Я слышу звон разбитого стекла и треск дерева за спиной, и неоспоримый, тошнотворный звук кулака, пробивающего стену.

Но я уже на полпути по коридору, бегу быстрее, чем когда-либо в жизни. Голый страх гонится за мной по пятам, превращая меня в лёд, разрывая и уничтожая греховный жар и пьянящее возбуждение из прошлого, пока я не чувствую только горечь, убегая обратно в свою комнату.

Подальше от зверя.

Я должна выбраться отсюда.