Сначала я думаю, что мне это снится.

Я просыпаюсь в темноте под низкий гул грома вдалеке, дождь стучит в окна спальни.

Но затем я напрягаюсь, брови хмурятся, я напрягаю слух — что? И затем я слышу это и понимаю, что только что разбудило меня.

Это не сон.

Моя челюсть сжимается. Её не должно быть там.

Я вылезаю из кровати, натягиваю спортивные штаны и футболку, рывком открываю дверь и вылетаю в темноту коридора. Здесь ещё громче. Не громко; на самом деле я едва слышу игру на пианино на другом конце дома.

Но на нём играют, и звук пронзает мою душу.

Ярость взрывается в груди. У неё нет права. На самом деле, ни у кого нет права. В эту комнату не входили годами.

Никто не должен играть на пианино Джейкоба.

И я не позволю — я не позволю — моей грёбаной заложнице бродить туда среди ночи и лабала какую-то хренову «Мурку» или что там еще за херня.

Когда я с яростью несусь по дому, я чувствую, как стены клетки рушатся — дикарь внутри меня разрывает себе путь к поверхности так же яростно, как и шторм снаружи.

Я крадусь по коридорам, как монстр, тьма в моём сердце становится темнее и злее с каждым шагом. К тому времени, когда я оказываюсь у приоткрытой двери музыкальной комнаты, я готов сорвать её с петель и одним лишь голосом отправить её в бездну.

Пока внезапно я не останавливаюсь и на самом деле не вслушиваюсь в то, что слышу.

Святое, блять.

Это как прохладная вода, пролитая на пламя, пока оно не гаснет и не уплывает в очищающем паре. Мгновенно бушующий зверь затихает.

Рёв в ушах стихает.

Ненависть и ярость, душащие сердце и душу, тают.

Я моргаю, ошеломлённый звуками из комнаты — до такой степени, что я уверен, что это запись. Затем я тихо открываю дверь и шагаю в темноту музыкальной комнаты.

И я просто смотрю.

В тридцати футах от меня ангел сидит, омываемый лунным светом, и извлекает из клавиш чистейшее небесное блаженство. Она сидит ко мне спиной, и неземное сияние луны и вспышки молний светятся на её бледной коже.

Она вводит меня в транс.

Она играет «Сонату для фортепиано № 14 до-диез минор» Бетховена — нелёгкое произведение. И она не просто играет его, она вдыхает в него жизнь, которую я никогда не слышал.

Я ходил на сотни выступлений лучших пианистов мира на лучших сценах мира.

Я никогда не слышал ничего подобного.

Я смотрю, как она движется в такт музыке, её тело наполнено музыкой, голова откинута назад, глаза закрыты. И прежде чем я понимаю, что делаю, как во сне, я приближаюсь. И ближе.

И ближе.

Пока не оказываюсь в шести футах позади неё, просто наблюдая за её игрой. Я не в силах отвести взгляд — не могу ничего, кроме как смотреть на это прекрасное создание, играющее эту потрясающе красивую музыку прямо передо мной.

Впервые за, кажется, сто грёбаных лет этот дом чувствуется как дом. Не как гробница. Не как мавзолей моего прошлого, моих родителей, моего сына.

Когда я медленно, тихо вдыхаю, впервые за целую вечность я чувствую, что действительно дышу.

И затем внезапно она останавливается. Песня закончена, и последние ноты висят в воздухе секунды или часы. Затем внезапно чары разбиваются, и Роза напрягается.

Она разворачивается, и когда наши глаза встречаются, её лицо бледнеет, она вскакивает на ноги.

— Я... я...!

Я хочу сказать ей, что то, что я только что услышал, — самое прекрасное, что я слышал в жизни. Я хочу сказать ей продолжать играть — никогда не останавливаться.

Но всё, что я могу, — смотреть.

На неё. На мягкие линии её челюсти, на пухлость её губ. На то, как лунный свет, проходящий сквозь окна, делает её майку и шорты полупрозрачными, открывая каждую линию, каждый изгиб, каждую впадину. Тёмно-розовые соски. Тень между бёдер.

Мои зубы скрежещут, и Роза дрожит, принимая мою похоть за ярость. На мгновение я хочу расставить всё по местам. Я хочу сбросить эту кожу, в которой нахожусь — шрамы, ярость, ненависть, не отпускающую меня из своих когтей. Я хочу всё это отбросить.

На мгновение я хочу только одного — быть тем золотым мальчиком, которым я был когда-то.

Затем тень скользит по моему лицу, и моё сердце темнеет.

Я не могу. Не с такой девушкой. Не с чем-то настолько хорошим, невинным, чистым — не тронутым яростью, ненавистью и потерями, как я.

Поэтому вместо этого тьма вокруг меня только сгущается. Я заставляю себя хмуриться, быть тем злым зверем, каким она меня видит.

Я не могу быть кем-то другим.

— Я... мне так жаль, — выпаливает она приглушённым, испуганным голосом. — Я уйду...

— Подожди.

Она дрожит, когда слово срывается с моих губ. Она начинает поворачиваться, будто собирается убежать, но зверь во мне ревёт голодно, когда моя рука смыкается вокруг тёплой, гладкой кожи её предплечья, крепко сжимая.

— Ты никуда не уйдёшь, — густо рычу я, качая головой, вонзая глаза в её. — Садись.

— Мистер Принц...

— Оливер, — тихо бормочу я. — И я хочу, чтобы ты села и играла.

Она сглатывает, часто моргая. Её зубы скользят по нижней губе так, что мне хочется вонзить свои зубы в эту мягкую плоть и кусать, пока я не оставлю на ней свой след.

Роза тянется за шёлковым халатом, накинутым на банкетку, но я добираюсь до него первым, хватаю и отбрасываю назад.

Её глаза расширяются, руки защитно скрещиваются на груди, жар ползёт по щекам, когда она смотрит на меня с открытым ртом.

— Я... мне не следует здесь быть.

— Никто не говорил, что тебе нельзя здесь быть.

— Мне кажется, что не следует.

— Почему?

Она смотрит вниз, её грудь быстро вздымается и опускается.

— Я спрошу снова, Роза. Почему ты думаешь, что тебе не следует здесь быть?

— По тому, как вы на меня смотрите, — шепчет она, всё ещё глядя в пол.

Мне требуется вся сила воли, чтобы не схватить её за подбородок и не поднять эти невинные глаза к моим.

— И как именно я на тебя смотрю?

Я вижу, как её лицо заливается жаром. Она делает глубокий вдох и медленно поднимает голову, чтобы взглянуть на меня.

— Как никто другой никогда не смотрел.

— Значит, остальной мир — грёбаные идиоты.

Она глубоко краснеет. И снова её нижняя губа скользит между зубами.

Ей действительно нужно перестать это делать, иначе я сорвусь.

— Садись, — хрипло бормочу я. — Играй.

Я хмурюсь и прочищаю горло.

— Я имею в виду, пожалуйста, садись и играй, — хмыкаю я.

Роза сглатывает, её щёки горят, когда мои глаза встречаются с её. Затем она медленно кивает, поворачиваясь и снова садясь к клавишам. Я сдерживаю стон, понимая, что в этом положении лунный свет, проникающий в комнату, снова делает её пижамные шорты полупрозрачными.

Она могла бы быть одета лишь в туман.

Я стискиваю зубы, впитывая вид гладкой спины, изгиба бёдер, кружевных белых стрингов между её упругих ягодиц, когда она садится на банкетку передо мной.

— Что мне играть?

Я позволяю вопросу повиснуть в воздухе.

— Удиви меня.

Роза медленно кивает, и я представляю, как шестерёнки вращаются в её голове. Её брови хмурятся так греховно очаровательно, губы сжаты, прежде чем она медленно выдыхает.

Её руки протягиваются, тонкие запястья на позиции, натренированные пальцы замирают в готовности.

И затем она начинает играть.

Первые ноты звенят, как разбитое стекло, из-под её пальцев — как лёд, разбивающийся на замёрзшем пруду. Мне требуется секунда, но я быстро узнаю жуткий, разбитый звук «Гносиенны № 1» Эрика Сати. Тоже невероятно сложное произведение для хорошего исполнения.

И Роза играет его далеко за пределами «хорошо».

Я моргаю, в изумлении глядя, как её пальцы танцуют по клавишам. Клянусь, эта девушка могла бы играть «В лесу родилась ёлочка», и я был бы загипнотизирован.

И именно это и происходит: чертовски загипнотизирован. Это странная комбинация восхищения мастерством, смешанного с сырой, необузданной похотью. Дело не только в том, как она одета. Дело не только в том, как я пожираю её идеальное тело взглядом. Это всё перечисленное плюс её талант.

Плюс тот факт, что даже если она боится меня, и даже если я держу её в этой странной ситуации, загнал в угол в этой комнате, где я буквально приказал ей играть для меня, как какой-то безумный король, она всё равно чувствует музыку.

Она полностью одержима ею, поглощена. Её тело всё ещё покачивается, и её глаза всё ещё закрыты, когда её пальцы изящно танцуют по пианино.

Я так потерян в моменте, что всё ещё смотрю сквозь неё, когда она заканчивает. Когда она останавливается и поворачивается ко мне, я снова просыпаюсь, как выходящий из сна.

И затем?

Затем я двигаюсь, даже не понимая, что делаю. Потому что это невозможно остановить.

Роза тихо вздыхает, но на этот раз не от страха. Или, по крайней мере, не от того же страха, что был в её глазах, когда она смотрела на меня раньше. Она встаёт с банкетки, но не убегает.

Она дрожит. Её соски твердеют под кружевом майки. Её глаза расширяются, щёки заливаются румянцем, когда она отступает к пианино, а я приближаюсь к ней.

Она дрожит, тихо задыхаясь, когда моя ладонь скользит по её щеке, сжимая подбородок. Я просовываю пальцы назад, скользя в её волосы и внезапно сжимая их в кулак.

Её глаза расширяются.

Её рот открывается голодно, нетерпеливо.

Она всхлипывает.

Мы застыли в моменте, глядя друг на друга, как сквозь стекло. В следующую долю секунды мой рот врезается в её.

Это самый жестокий, грубый, неумолимый и дикий поцелуй в моей жизни.

Я целую её так, будто перестану дышать, если остановлюсь. Я целую её так, будто она — лекарство от проклятия, разрушающего меня изнутри, проклятия, которое утащит меня во тьму и уничтожит.

Я целую её так, будто знаю, что прежде чем умереть, я должен в последний раз ощутить вкус добра в этом мире.

И когда она тихо всхлипывает, и когда её рот открывается для моего языка, это как будто на краткий миг точка в конце предложения моей жизни исчезает, как дым на ветру.

На мгновение появляется надежда. Есть шанс, что у меня есть будущее, которое не заканчивается тьмой и ненавистью. И я держусь за этот момент изо всех сил, страстно целуя её, пока время и остальной мир тают.

Но затем, конечно, реальность обрушивается обратно.

Потому что она такая сука.

За окном гремит гром, и этого достаточно, чтобы испугать её и заставить вздрогнуть, когда она отстраняется от моих губ. И вот так чары, опустившиеся на эту комнату, разбиваются вдребезги.

Этого не может быть. Это не реально. И это не грёбаная сказка. Или если и сказка, то плохая, та, где все, блять, умирают в конце.

Та, где нет надежды.

Мгновенно тьма, которую я знаю слишком хорошо, снова заливает мою душу. Моя рука падает с её затылка, и я медленно отступаю, мои глаза твердеют, челюсть сжимается, когда я издаю низкий рык.

— Возвращайся в свою комнату, — хрипло бормочу я.

Роза моргает, будто очнувшись от сна от резкости моего тона. Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами, её губы распухли от моего поцелуя. Её лицо заливается жаром, а затем омрачается замешательством, возможно, даже лёгким гневом.

— Мне нельзя здесь быть?

Моя челюсть скрежещет.

— Иди в свою комнату.

— Я не понимаю...

— Иди в свою комнату, — рявкаю я, ненавидя каждую секунду, которую тьма крадёт у меня. Каждый остаточный проблеск добра во мне, который она гасит. — Иди в свою комнату, пока я не решил, что ты никогда из неё не выйдешь.

Она смотрит на меня. Я смотрю в ответ, утопая в ненависти к себе.

— Ты монстр.

Это далеко не первый раз, когда меня так называют. Но на этот раз, по какой-то странной причине, я действительно чувствую это, жгучее, как пощёчина.

Затем я остаюсь смотреть, губы кривятся в рыке, ненавидя себя, когда она выбегает из комнаты, оставляя меня одного с призраками прошлого и дырой в душе, которую я знаю, никогда не заполню.