Последние четыре дня мой утренний распорядок был одинаков: Люсиль стучит в мою дверь, обычно в течение получаса после моего пробуждения, чтобы вкатить тележку с вкусным завтраком и чёрным чаем.

На пятый день, однако, распорядок меняется.

Во-первых, я просыпаюсь намного раньше обычного. Сначала я не понимаю, почему. Затем я слышу крики и звуки, похожие на рёв настоящего монстра, откуда-то из дома. Я вздрагиваю, глубже зарываясь под одеяло, пульс учащается. Через несколько минут я слышу звук машины, выезжающей с подъездной дорожки, и в доме снова тихо.

Примерно через час я всё ещё не сплю, когда в дверь стучит Люсиль.

— Доброе утро, дорогая! — весело говорит она, заставляя меня на секунду задуматься, не приснилось ли мне всё это.

Дверь отпирается, как обычно. Но когда она открывает её, мои брови сходятся.

В дверях только она. Ни тележки. Ни вкусных запахов бекона, овсянки и чёрного чая. Я всё равно улыбаюсь ей, изо всех сил скрывая разочарование.

Но Люсиль усмехается, видя, как я осторожно улыбаюсь ей.

— Проголодалась, да?

Вина обрушивается на меня.

— О, это совсем не проблема. Уверена, у вас есть другие дела, кроме...

— Ну, пошли.

Я моргаю.

Что?

Последние четыре дня я покидала эту комнату только вечером, одетая в роскошное платье, чтобы ужинать, сидя напротив угрюмого, надутого дикого хозяина этого замка, обычно почти в полной тишине. Кроме этого, дверь в мои апартаменты не отпиралась.

Но даже когда я думаю об этом, Люсиль пожимает плечами и отходит от моей двери, оставляя её широко открытой.

— Ну, если ты голодна, надеюсь, ты найдёшь кухню?

Я снова моргаю, когда она исчезает, дверь всё ещё открыта.

Это ловушка? Оливер издевается надо мной, ждёт, чтобы я побежала, чтобы он мог гнаться за мной, как психопат, которым он является?

Я могу представить, как он это делает.

Я сглатываю, откидывая одеяло и встаю с кровати. Я бесшумно подхожу к двери и выглядываю за угол как раз вовремя, чтобы увидеть, как Люсиль собирается скрыться внизу по лестнице в конце коридора. Она оборачивается и подмигивает мне.

— Давай, одевайся, а затем встретимся на кухне. Я приготовлю чай.

— Где...

— Просто следуй за запахом, дорогая.

Затем она исчезает.

Какого чёрта?

Вернувшись в комнату, я хмурюсь и осторожно оглядываюсь, будто жду, что Оливер выскочит и скажет «Бу!» Но этого не происходит. Поэтому я быстро переодеваюсь в леггинсы, носки и толстовку с капюшоном.

Осторожно, всё ещё ожидая момента «попалась», я выхожу в коридор. Дрожа, я оглядываюсь на сводчатые позолоченные потолки, доспехи в конце коридора, огромный витраж у лестницы.

Затем, крадучись, я делаю именно то, что сказала Люсиль.

Я следую за запахом.

— Вот так!

Люсиль ярко улыбается, ставя передо мной на кухонный остров поднос с чаем, тостами, беконом и фруктовым салатом. Есть, конечно, вопрос, который я умираю от желания задать. Но кажется, что если я его задам, это разрушит сон, или развеет чары, или что бы это ни было.

Я тихо пью чай, согретая и успокоенная материнскими движениями Люсиль по кухне. Несмотря на хром и белый мрамор, это почти как вернуться на кухню в Богоматери Хильдегард.

— Спрашивай. Я знаю, ты сгораешь от нетерпения.

Я чувствую, как щёки заливаются румянцем, и я смущённо поднимаю на неё взгляд.

— Это не ловушка, дорогая, — усмехается Люсиль с ласковой улыбкой.

— Так... значит, мне разрешено выходить из...

Звук громыхающих шагов приближается, моя грудь сжимается, пульс учащается. Тёплая, солнечная атмосфера кухни мгновенно исчезает, когда грозовая туча по имени Оливер Принц входит, заполняя комнату своей чернильной энергией.

За ужином появляется «старый» Оливер Принц, по крайней мере в одежде. Когда мы сидим за его огромным столом, я всегда в самом дорогом, роскошном платье, о котором я когда-либо могла мечтать, каждый раз новом, а он сидит напротив меня в костюме, который явно сшит на заказ до последнего стежка.

Но когда мы не сидим почти в тишине за нашими странно формальными ужинами, он одет так, как сейчас, — в тёмные джинсы и чёрную футболку с V-образным вырезом.

Футболку, которая слишком плотно облегает его выпуклые бицепсы, широкие плечи и мощную грудь. Которая дразнит меня проблесками татуировок на руках и груди — полная противоположность «Золотого мальчика» финансового мира.

На каждом фото Оливера из «прежних времён» он выглядит таким чистым и... хорошим. Татуировки открывают скрытый взгляд на тьму, которую никто и никакая камера раньше не видели.

Их вид сейчас кажется странно интимным, почти запретным.

Он врывается в комнату и останавливается прямо передо мной, возвышаясь, как строгий учитель, готовый наказать. Я напрягаюсь, застывая в ужасе, что меня «поймали», даже если Люсиль только что сказала, что это не ловушка. Но когда Оливер смотрит на меня, он просто приподнимает бровь.

И его глаза выжигают меня до самой души.

Мгновенно я вспоминаю, как его рука скользила по моей коже прошлой ночью. Как он нависал надо мной, готовый либо поцеловать, либо сожрать меня целиком.

Я вздрагиваю под его взглядом, тяжело сглатывая.

— Ты можешь свободно ходить по дому.

Я часто моргаю, сбитая с толку, потому что не может быть, чтобы я правильно расслышала.

— Что?

— Я вполне уверен, что ты слышала.

Мои брови сходятся: — Ты серьёзно? Я имею в виду, я действительно могу ходить куда угодно...

— По дому, — рычит он. — Не по территории, если только тебя не сопровождают. Мой кабинет строго запрещён, как и всё западное крыло.

— Что в западном крыле?

— Неважно. Ты туда не пойдёшь. Ясно?

Я быстро киваю.

— Абсолютно.

Он хмыкает, поворачивается, берёт кружку и наливает себе кофе. Я смотрю, как он залпом выпивает его, словно это обязанность, пункт в списке дел, который нужно вычеркнуть, а не что-то для удовольствия в начале дня.

Когда он ставит кружку, я прочищаю горло.

— Можно мне вернуть медальон?

Он поворачивается и сверлит меня взглядом. И внезапно, впервые с тех пор, как он вошёл, я замечаю синяки на его лице. Не шрам, который всегда там, или полоса блестящей кожи на шее. Это свежие, фиолетовые синяки.

— Что случилось?

— Тебя не касается.

Люсиль прочищает горло из другого конца кухни.

— Я должна взглянуть...

— Всё в порядке, Люсиль, — хмыкает он. Затем хмурится, почти про себя, и прочищает горло. — Но спасибо.

Люсиль издаёт цокающий звук, поворачивается и выходит из кухни через другую дверь. Брови Оливера остаются глубоко нахмуренными, когда он снова вонзает в меня свой ледяной голубой взгляд.

— Что ты хотела?

— Медальон?

Он хмурится.

— Тот, который ты украл у меня прошлой ночью.

Лицо Оливера темнеет ещё больше, и в его глазах вспыхивает что-то греховное и опасное. Его рука поднимается, я напрягаюсь, ожидая, что она снова сомкнётся на моём горле. Вместо этого он запускает пальцы в волосы.

— Хорошо.

Он засовывает руку в карман джинсов, достаёт медальон и скользит им по мраморной стойке в мою сторону. Я почти не верю в это.

— Только помни. У действий есть последствия, — тихо рычит он, его голос как дым от костра и виски. — Например, у нарушений правил. Имей это в виду.

Я быстро киваю, не в силах сдержать радость, глядя на медальон.

— Хорошо.

Я поднимаю глаза на него, и мгновенно, встречая его мощный взгляд, что-то обхватывает моё сердце и сжимает его.

Затем, не говоря ни слова, он разворачивается и вылетает из комнаты.

Мгновенно солнце как будто снова выходит. Воздух проясняется, я тихо выдыхаю, поворачиваясь к Люсиль, которая качает головой, возвращаясь на кухню и начиная помешивать что-то на плите.

— Я не понимаю, — тихо шепчу я.

Она рассеянно оглядывается на меня.

— Что именно, дорогая?

— Как вы работаете с ним? Вы ведь не пленница здесь.

— Нет, не пленница.

— Значит, вы можете уйти, когда захотите.

— Могу.

Я смотрю на неё: — Так зачем вы остаётесь? Как вы это терпите? Я знаю, вы сказали, что знаете его и работаете здесь вечно, но всё же. Он платит вам миллионы в неделю или что-то в этом роде?

Она смеётся.

— Он ворчун, я признаю. И иногда задира.

— Немного, да.

Она усмехается, пожимая плечом.

— Но он действительно очень хороший работодатель. И он платит очень хорошо.

— Значит, дело в деньгах?

Я имею в виду, зачем ещё кто-то будет терпеть его перепады настроения, его мрачные взгляды и его надутое поведение безумного короля?

Люсиль с сожалением смеётся, качая головой.

— Деньги — не причина, по которой я остаюсь в доме Принцов. Я знаю этого человека... — она тычет пальцем в дверной проём, где он только что скрылся —...с трёх лет, когда я пришла работать на его отца и ненадолго на его мать, до того как она ушла.

— Его мать умерла молодой?

Люсиль кивает: — Очень трагично. Тем более что, о Господи, ты думаешь, он задира? — Она качает головой. — Его отец был куда хуже. Реджинальд Принц был очень, очень жёстким человеком. Смотрел на мир через одну линзу: либо по-его, либо никак. Либо принимаешь правила, либо уходишь.

— Значит, поэтому Оливер такой мудак.

— Ему пришлось несладко. И он действительно не всегда был таким. Он был... — Она пожимает плечами. — В нём есть добро. Просто сейчас оно спрятано.

— С тех пор, как случился пожар.

Она кивает, и на её лицо находит печаль. Я извиняюще качаю головой.

— Простите. Мне не следовало поднимать эту тему.

— Нет, всё в порядке, дорогая. Иногда хорошо говорить об этом. — Она криво, печально улыбается. — После того как Ванесса — это его первая жена — ушла от него к...

Мой разум возвращается к статьям, которые я читала о нём в интернете, вспоминая упоминания о двух браках — первый закончился разводом, второй — смертью второй жены.

От руки собственного сына.

Я вздрагиваю и затем понимаю, как внезапно Люсиль оборвала фразу. Когда я поднимаю на неё взгляд, я вижу тонкую улыбку и неловкую нервозность на её лице.

— Ушла от него к...?

Она отводит взгляд.

— Как чай, дорогая?

— К кому она ушла, Люсиль?

Она сглатывает, смущённо глядя на меня.

— К твоему отцу, дорогая.

У меня падает сердце — сквозь тело, сквозь пол, сквозь саму землю.

О Боже.

И внезапно я вспоминаю сквозь туман того первого дня здесь, как мой отец рассказывал мне об этом. Что у него была интрижка с этой женщиной, Ванессой, после того как она ушла от Оливера.

Только теперь я понимаю, что мой отец, возможно, был причиной её ухода. И внезапно вся ненависть, ярость и жестокость Оливера по отношению к моему отцу обретают смысл.

Ужасающий смысл.

Моё лицо падает, бледнея, я в ужасе смотрю на Люсиль.

— Нет...

— Прости, дорогая, я не хотела ворошить...

— Это действительно правда? — тихо выдавливаю я.

Она кивает: — Ушла от него, и от Джейкоба тоже, когда мальчику было около трёх лет.

Мой желудок скручивает.

— Она бросила собственного сына, чтобы сбежать с моим отцом?

Люсиль кивает: — Так и было. Но Оливер был хорошим отцом, растил Джейкоба один. Он делал всё, что мог, и я думаю, он постоянно боролся с собой, чтобы не стать для Джейкоба таким же отцом, каким был его собственный. Конечно, у него была моя помощь. Но я не хочу создавать впечатление, что я была няней. Оливер всё равно был очень вовлечённым родителем, даже с учёбой в бизнес-школе, работой и зарождающейся карьерой. Тем не менее, я была близка с Джейкобом.

— Мне жаль, — тихо сказала я.

Она печально улыбается: — Знаешь, это действительно сломало его. Глубоко внутри... — Она качает головой, поворачиваясь к плите. — Глубоко внутри мы все знали, что тьма в Джейкобе была чем-то большим, чем просто знаменитая «энергия» Принцов. Были подозрения... когда Матильда умерла...

Она резко смотрит на меня.

— Матильда Лоран? — хриплю я.

Её рот кривится, она кивает.

— Именно.

Я опускаю взгляд.

— Это тоже правда?

Она молчит.

— Платье, которое я надела на днях, которое, вы сказали, принадлежало Коре.

Когда я поднимаю взгляд, Люсиль отвернулась от меня, внезапно очень заинтересовавшись тем, что булькает на плите.

— Оливер сказал мне, что она и её сестра Наоми — мои сводные сёстры.

Люсиль напрягается.

— Пожалуйста, — шепчу я. — Это правда или нет?

Я вижу, как опускаются её плечи. И её голова уже кивает, прежде чем она полностью поворачивается, с глубокой печалью в глазах.

— Это правда, дорогая.

Я чувствую себя так, будто меня ударили.

У моего отца действительно была другая семья. Другие дочери.

Мои губы плотно сжимаются, я опускаю взгляд на кружку в руках.

— Вот почему он так ненавидит моего отца.

— Она знает твоего отца очень долго, дорогая. И, боюсь, ни одна глава в их истории не была хорошей.

Я думаю, пытаясь восстановить хронологию в голове.

— Значит, у Оливера был сын от Ванессы, затем Ванесса ушла к моему отцу...

Люсиль кивает.

— А затем Оливер женился на Матильде? Первой жене моего отца? Матери Коры и Наоми?

По какой-то причине моё настроение внезапно портится. Я не знаю почему, но мысль о том, что Оливер был женат раньше — дважды! — вызывает у меня чувство, будто когти вонзаются в грудь. Но это так.

Я чувствую... гнев.

Люсиль вздыхает: — Да, но брак Оливера и Матильды не был настоящим. Не совсем. Они поженились не по любви и не по какой-то другой причине. Это была месть, чисто и просто. Они даже не делили спальню, не говоря уже о чём-то ещё, если ты понимаешь.

Удивительно, как быстро исчезает то злое, ревнивое чувство, которое я испытывала секунду назад, когда она это говорит.

— Значит, это было просто чтобы отомстить Ванессе и моему отцу?

Она пожимает плечами, внезапно громко вздыхает и хлопает в ладоши.

— Давай сменим тему, хорошо? — Она заставляет себя улыбнуться. — Все эти разговоры о мрачном прошлом... — она машет руками, как бы стряхивая их.

— Итак. Вентворт сказал мне, что ты проходила обучение на монахиню?

Я смеюсь, качая головой.

— Не совсем. — Я хмурюсь. — Я имею в виду, я выросла в окружении всего этого. И думаю, я рассматривала обучение какое-то время, просто потому что это было всё, что я знала. Но... — Я усмехаюсь ей. — Не думаю, что сёстры сильно верили, что я действительно пойду на это.

Она смеётся, наливая ещё чаю в мою чашку.

— Ты скучаешь по этому? По жизни там, я имею в виду.

— Не знаю. Вроде? — Я пожимаю плечами. — Когда отец нашёл меня несколько месяцев назад, я вдруг оказалась в мире, о котором понятия не имела. Это было как пуф, у меня появилась вся эта шикарная одежда, я ходила в дорогие рестораны, встречала шикарных людей, ходила на вечеринки и в оперу и... — Я смеюсь.

Люсиль ухмыляется.

— Похоже на мечту.

— Не поймите неправильно, так и было. Я просто... — Я пожимаю плечами. — Это было, возможно, слишком много, слишком быстро. Я в некотором роде любила свою жизнь в Богоматери Хильдегард. Простую, понимаете?

Брови Люсиль взлетают.

— Покровительница музыкантов, если я не ошибаюсь?

Я ухмыляюсь: — Она самая.

— Ты на чём-то играешь?

Я краснею.

— На пианино. Немного.

Она бросает на меня хитрый взгляд.

— Что-то мне подсказывает, что это немного больше, чем «немного», дорогая. Да?

Моё лицо заливается краской.

— Ты хороша, да? — настаивает она.

Наконец я ухмыляюсь и киваю, краснея. Её лицо озаряется.

— Ну, раз тебе разрешено бродить по дому...

Люсиль игриво приподнимает брови и снимает фартук.

— Идём со мной.

Даже не думая, я быстро вскакиваю со стула и следую за ней из кухни. Для женщины её возраста она удивительно быстра, когда мы петляем по огромному особняку: вверх по одной лестнице, вниз по другой, через ещё один коридор и за угол, пока не подходим к закрытой двери.

Люсиль тянется к ручке, затем останавливается и оборачивается ко мне.

— Теперь, это можно назвать серой зоной.

— Простите?

— Ну, мистер Принц сказал, что ты можешь ходить по дому везде, кроме его кабинета и западного крыла. Он не упоминал, что эта комната запрещена. Просто... она могла бы быть.

— Почему?

Она улыбается про себя.

— Без причины. Скажем так, лучше не упоминать, что мы были в этой комнате.

Она заговорщицки подмигивает мне, и я ухмыляюсь в ответ.

— Принято.

Люсиль поворачивается обратно к двери, поворачивает ручку и открывает её. Мы входим в тёмную, тусклую комнату, и я щурюсь, пытаясь понять, где мы.

— Темновато. Давай это исправим.

Люсиль быстро пересекает комнату к чёрным шторам на огромных, от пола до потолка, бальных окнах. Она хватает их в кулак и с размаху отодвигает в сторону.

У меня отвисает челюсть.

Святые угодники.

Комната абсолютно потрясающая: бальный зал в два этажа, каждая стена и каждый угол покрыты искусно выполненными дубовыми панелями, придающими комнате вид небольшого концертного зала.

Вероятно, потому что это он и есть.

Там, в самом центре, сияя на солнце, как в лучах прожектора, стоит, возможно, самое красивое пианино, которое я когда-либо видела в своей жизни.

— Я не могу сказать, когда его настраивали в последний раз, — Люсиль цокает языком. — Но, как я и сказала, он разрешил тебе ходить почти везде, и я понимаю это так, что эта комната тоже разрешена.

Я иду медленными, почти благоговейными шагами к пианино, не в силах сдержать улыбку. Чистая радость заливает моё сердце впервые за, кажется, больше чем неделю.

Мой взгляд падает на надпись над закрытой крышкой клавиатуры, и мои глаза вылезают из орбит.

— О Боже...

Я разворачиваюсь к Люсиль.

— Страдивари?!

Она кивает: — Именно.

Страдивари — как Страдивариус, всемирно известный скрипичный мастер из восемнадцатого века. Который также сделал около дюжины прекрасных, чрезвычайно редких и безумно дорогих пианино из той же древесины, что и его знаменитые скрипки.

Я в шоке смотрю на неё.

— Это настоящий Страдивари.

— Конечно, дорогая. Только лучшее для семьи Принцов. Давай! Попробуй!

Я поворачиваюсь, внезапно вновь благоговея перед самой комнатой, будто стою в Ватикане, королевском дворце или другом священном месте.

Медленно, дрожа, мои руки протягиваются, зависая над крышкой клавиатуры, прежде чем я быстро отдёргиваю их.

— Нет. Я не могу играть на этом.

— Конечно, можешь.

— Нет. Оно должно стоить миллионы долларов.

— Ну, оно ничего не стоит, собирая пыль в этой старой душной комнате, — пожимает она плечами. — Ты не обязана играть сейчас, но ты знаешь, где его найти. И, насколько я понимаю, это всё твоё, пока ты здесь.