Хуже всего — бессонница.

Ну нет. Хуже всего — быть в заточении. То, что я, ну, заперта в комнате в огромном проклятом особняке, где надо мной властвует ужасающий зверь в облике мужчины.

Ужасающий зверь, который в сотню раз привлекательнее, чем имеет право быть.

Неспособность уснуть — новое для меня. В Богоматери Хильдегард, насколько я помню, я спала как младенец. Но здесь, вне своей стихии, в лапах монстра, тысяча мыслей будит меня каждый час в течение ночи. Неудивительно, правда.

А затем, когда бессонница не даёт уснуть, и я лежу в кровати в темноте, мои мысли чаще всего возвращаются к самому похитителю.

Я знаю, что это неправильно. Я знаю, что должна думать об отце, который, вероятно, там вне себя от беспокойства, лихорадочно ищет то, что должен найти для человека, держащего меня в заложниках. Он, наверное, вне себя оттого, что не может даже связаться со мной или услышать мой голос, чтобы знать, что, относительно говоря, я в порядке.

И всё же, это не то, о чём я думаю, когда не могу уснуть.

Вместо этого я думаю о нём.

О моём похитителе.

О моём монстре.

Потому что, как бы ужасающ он ни был, и как бы он ни воплощал в себе бурю ярости и ненависти, тот фасад, который едва сдерживает монстра, как я уже сказала, пугающе привлекателен.

Мой разум возвращается к страницам изображений, которые показал мне поисковик, — старого Оливера Принца, Золотого мальчика, любимца таблоидов: самодовольная, наглая, очаровательная улыбка. Светлые волосы, зачёсанные назад. Сверкающие голубые глаза и ямочки на щеках.

Мужчину обычно сопровождали как минимум две знаменитые актрисы, или модели, или светские львицы, с бокалом шампанского в руке, поднимающие тост.

Я сравниваю эти образы с мужчиной, который бродит по этим залам, как мстительный дух. Демон с тяжёлой поступью, выпуклыми плечами и бицепсами. Смуглой щетиной на челюсти и растрёпанными волосами.

Некогда очаровательный огонёк в глазах превратился в каменную злобу.

И всё же, даже при всём этом, это сделало его каким-то образом ещё более привлекательным. Опасным. Я бы не смогла отвести взгляд от волка с кровью на клыках или соблазнительного блеска клинка.

Иногда эти затяжные, запретные мысли о моём похитителе становятся более интенсивными. Когда я нахожусь в том состоянии перед пробуждением, когда сознание вытаскивает меня из снов.

Тёмные, порочные, греховные сны. Сны, в которых звериный король этого замка вышибает мою дверь и принуждает меня.

Сны, где он использует постельное бельё, чтобы привязать мои руки к столбику кровати, свои сильные руки, чтобы сорвать с меня одежду, и делает со мной всё, что ему вздумается.

Эти сны я должна бы называть кошмарами. Я должна просыпаться с криком и в ужасе. А не задыхаясь, с бьющимся пульсом и мокрыми бёдрами.

Когда я просыпаюсь в два часа ночи, дрожа, с остаточными нитями этих запретных снов на коже и влажным жаром между ног, я бегу в душ. Где позорно смываю грех с кожи и из мыслей.

Но очищение тела, кажется, электризует его. Пытаясь смыть греховные мысли, мои намыленные пальцы касаются нервных окончаний, уже возбуждённых порочными снами, которые меня разбудили.

Каждую ночь я ложусь спать, приказывая себе бояться монстра, который бродит по этим залам.

Ненавидеть его.

Презирать его.

Видеть в нём дьявола и не видеть этих запретных снов снова.

Но затем, три ночи спустя, те же сны снова будят меня. Я вздрагиваю, мокрая от пота и ещё чего-то, садясь на кровати и сжимая простыни.

Я сглатываю, остро ощущая электризующее чувство, танцующее на коже — пульс чего-то греховного между ног и то, как мои соски трутся о шёлковую майку, в которой я сплю.

Эта майка — только начало, кстати. Менее чем через двадцать четыре часа после моего прибытия гардеробная из пустой превратилась в полностью заполненную одеждой. Прекрасной, красивой, дорогой одеждой, точно моего размера.

Не гардероб, полный откровенного белья, бикини или чего-то ещё откровенно сексуального. Это всё красивые и со вкусом подобранные вещи. И всё же, в каждой есть что-то... Чувственное.

Добавленная нотка сексуальности.

Например, совершенно нормальное летнее платье, но на два дюйма короче, чем должно быть. Или красивое длинное платье с рукавами три четверти...

И вырезом, который спускается между грудей почти до пупка.

Даже пижама, которую я нашла в шкафу однажды утром, была совершенно «нормальной» — но она шёлковая, и когда я ворочаюсь в кровати, она трётся обо всё моё тело, как прикосновение греховного любовника.

Как сегодня ночью.

Дрожа, я отбрасываю одеяло и резко встаю. Но даже это движение заставляет шёлк скользить по твёрдым, возбужденным бугоркам сосков, мгновенно посылая жар и опасность между бёдер.

И так рутина продолжается.

Проснуться. Стыд. Душ. Сон.

Я поворачиваюсь к ванной, как вдруг металлический звук отодвигаемого засова на двери моих покоев пробегает дрожью по позвоночнику и вырывает моё сердце в горло.

Я разворачиваюсь, с широко раскрытыми глазами в темноте, когда дверь с грохотом распахивается. Моё горло сжимается, покалывающее чувство между страхом и эротическим отчаянием скользит по коже, когда я впитываю вид массивной тени, нависающей в дверном проёме.

Я дрожу, когда лунный свет снаружи освещает неземную синеву в его глазах, пронзающих темноту. Он молчит, и прежде чем я успеваю моргнуть или сказать что-то, он бросается ко мне, и каждый ужасный, запретный, электризующий фантастический сценарий, который я придумывала, накатывает, заливая вены расплавленным огнём.

Каждый сон о том, что он делает именно это, проносится в моей голове. Оливер вышибает дверь и врывается ко мне, готовый повалить меня на пол или прижать к стене, а затем взять меня любым способом, как личную игрушку.

Согнутую над ближайшим предметом, как его собственность, которую нужно подчинить.

Ни один из этих сценариев не должен так возбуждать меня, даже сейчас, когда он врывается ко мне.

Но они возбуждают.

Я дрожу, отступая от него, мои глаза широки, пульс грохочет в ушах. Но он не замедляется и не останавливается. И на одну ужасную, шаткую секунду, когда я упираюсь спиной в столбик кровати, сердце колотится, кожа покалывает, я понятия не имею, собирается ли Оливер удавить меня или поцеловать.

Или трахнуть.

Или убить.

Или все четыре в неизвестном порядке.

Его нависающая тень пересекает комнату, и я вздыхаю, задыхаясь от адреналина, когда он практически врезается в меня и обхватывает мощной рукой моё горло.

— Подожди! Пожалуйста!

Фантазия разбивается. Это конец. Что-то пошло не так. То, что должен был сделать мой отец, провалилось. О чём я думала? Он не собирается целовать меня.

Он действительно собирается убить меня.

Я никогда не посещала курсы самообороны, но инстинктивно бью его, со всей силы пиная по голени, заставляя его зарычать и отступить.

— Пожалуйста! — кричу я ему. — Что бы это ни было, просто дайте ему ещё времени!

Оливер рычит, морщась, поднимает ногу и трёт её рукой, сверля меня взглядом.

— О чём ты, блять, говоришь?

— Разве вы не...?

Я вздрагиваю.

— Разве вы не пришли убить меня?

Брови Оливера сходятся.

— Я, блять, должен после такого, — бормочет он, снова потирая голень. Но затем он выпрямляется, пожимает плечами и хрустит шеей, снова приближаясь ко мне.

На этот раз реакция «бей или беги» во мне исчезла.

Я всхлипываю, съёживаясь у столбика кровати, когда он нависает надо мной.

— Пожалуйста... не надо...

— Ты солгала мне.

Я дрожу, поднимая на него взгляд на его тлеющие голубые глаза.

— Нет...

— Расскажи мне ещё раз о своей матери.

Чёрт.

Моё лицо бледнеет, когда я вижу правду на его лице.

— Ты, блять, Килдэр, — шипит он.

— Я... я даже не знаю, что это...

— Это, блять, ирландская мафиозная королевская кровь, — рявкает он. — Поздравляю, ты — Кейт, блять, Миддлтон от гэльской организованной преступности.

Его преследующие, тёмно-красивые глаза злобно сверкают.

— Ты также лгунья.

Что?

— Я не лгала.

— Ты сознательно рассказала мне другую историю, которая была противоположностью правды, — рявкает Оливер. — В просторечии это называется ложь.

— Я не...

Я вздрагиваю, проводя зубами по нижней губе. Я понимаю, что смотрю в его глаза, что кажется чем-то опасным, чего мне не следует делать. Но я не могу отвести взгляд.

— Я не знала, правда ли это. Я узнала об этом прямо перед тем, как приехала сюда.

Он сверлит меня взглядом.

— Ну, это грёбаная правда. Ты хоть что-то знаешь о семье Килдэр?

Нет.

— Я...

— Знаешь что, даже не отвечай. Мне нельзя верить ни единому, блять, слову, выходящему из твоего рта.

Я смотрю на него, гнев поднимается во мне, когда он начинает отворачиваться.

— Чего вы хотите от меня? — рявкаю я.

Я вздыхаю, когда он резко поворачивается ко мне.

— Послушания, — рычит он. — И я хочу правды. И я хочу, чтобы ты прекратила эту нелепую идею прятать столовые ножи за ужином или связывать простыни в каком-то комично глупом плане побега, который, скорее всего, убьёт тебя или по крайней мере покалечит.

Моё лицо падает.

— Да. Я знаю всё и вижу всё в этом доме, — хрипит он.

Его глаза опускаются на мою грудь. Ужасно, мои соски мгновенно твердеют, напрягаясь под шёлковой тканью, а моё нутро внезапно наполняется чем-то тёплым и запретным. И волнующим.

Опасным волнением.

Рука Оливера поднимается ко мне. На секунду видения заполняют мой мозг: я — героиня с обложки одного из бумажных романов, которые сестра Тереза прятала в нише за туалетами. Тех грязных книжек с изображениями грубых мужчин с дикими волосами, точеными мышцами и расстёгнутыми рубашками, срывающих лифы с падающих в обморок женщин.

И именно так я себя и представляю: вот-вот упаду в обморок, пока этот безумный зверь срывает с меня одежду.

Его рука движется ко мне, и я вздыхаю, когда она летит к моей груди. Но Оливер не срывает пижамную майку. Вместо этого его пальцы смыкаются вокруг маленького медальона на тонкой цепочке у меня на шее.

— Подожди!

Мои глаза расширяются, когда он дёргает, и цепочка рвётся, посылая ужасное чувство по позвоночнику.

— Не смей! — кричу я, мгновенно бросаясь за медальоном, когда он отводит его в сторону. Затем я задыхаюсь, когда его другая рука летит вверх, его сильные пальцы смыкаются на моём горле и прижимают меня к столбику кровати.

Я сверлю его смертельным взглядом, стиснув зубы.

— Отдай это мне! — выпаливаю я.

Он молчит, удерживая меня, открывает медальон и читает вслух.

— «Моей блуждающей звезде. Люблю, мама». Ну, разве это не трогательно, — холодно усмехается он.

— Это от моей матери! — шиплю я на него. — И это единственное, что у меня от неё осталось!

— На самом деле это неправда. У тебя также есть её грёбаная фамилия.

Я держу свой взгляд твёрдым.

— Отдай это мне.

— Нет, — жестоко улыбается он. — Это цена за ложь.

Я кричу — или пытаюсь, но трудно с его рукой на горле. Я борюсь и извиваюсь, пиная его, не попадая никуда.

— Вы монстр!

— Мне уже говорили.

— Вы хоть представляете, что значит потерять свою семью вот так...

О Боже.

Как только слова слетают с моих губ, я хочу повернуть время вспять. Картины из новостей — почерневший остов лондонского таунхауса — проносятся в моей голове. Заголовки с Оливером. Другие — с его сыном Джейкобом.

Моё лицо бледнеет, когда его лицо алеет от ярости. Но он молчит. Его челюсть скрежещет, он вонзает в меня ледяные синие кинжалы.

— Я... — Я сглатываю сквозь руку на горле. — Простите, я не...

Его рука опускается. Его глаза снова вонзаются в меня. И затем, не говоря ни слова, он разворачивается и вылетает, с грохотом запирая за собой дверь.