Из меня вырываются ленты переливчатой магии, мгновенно исцеляя меня, отбрасывая нож от моего горла и поражая почти всех врагов в пределах досягаемости. Однако этого недостаточно — из тени выползают все новые противники. Сохраняя контроль, я издаю яростный рык, когда вижу, как двух наших стражников убивают последовательными взрывами огня от одного из наемников, и мгновенно обездвиживаю этого человека, сбивая арбалет с его пальцев резким взмахом магии.

Пятясь, я уклоняюсь от меча, летящего в мою голову, — пламя охватывает весь клинок. Я выхватываю кинжал с пояса и направляю вдоль него свой звездный свет. Металл сталкивается с металлом, и я наслаждаюсь мастерством этого солдата, прежде чем его гораздо более слабое оружие ломается пополам. Он молит о пощаде, поэтому я оглушаю его ударом рукояти в висок. Я могу быть могущественной, но я не убийца.

Пронзительный крик одной из заложниц в трактире заставляет меня обернуться, и я в ужасе вскрикиваю, когда светящаяся булава пробивает женщине грудину.

Это тот самый лисомордый ублюдок, который стоял над Кириллом.

Ярость пульсирует в моих венах, но я знаю: если я сломаюсь, если потеряю контроль над собой, я никогда не смогу вернуться обратно. Я вдыхаю, сосредотачиваясь на своем центре… и опираюсь на переполненный источник акаши. Мой симург испускает пронзительный крик и направляет серебристый кнут на Рябого, выбивая оружие из его рук и затягиваясь вокруг его шеи, как удавка. Его глаза вылезают из орбит, когда она тащит его к нам, как муху, пойманную в мою мерцающую паутину.

Боги, эта сила опьяняет, тьма нависает на краю света, шепча мне уничтожить их всех. Я не могу заставить себя убить кого-либо — даже Рябого — без справедливого суда за их преступления, но не буду лгать: его крики ужаса — музыка для моих ушей.

Однако времени праздновать нет, потому что из укрытий выливается все больше вооруженных людей, готовых с новым оружием. Мой отец не теряет времени даром, врезая кулаком в ближайшего наемника, а от Арана летит магия, когда он бормочет наступательные заклинания, сжимая кристалл джаду на своей шее. Удерживая свою паутину из магии, я спешу к Амме, которая уверяет меня, что с ней все в порядке, и отчаянно киваю Кириллу.

— Уведи их отсюда в безопасное место, — говорю я ему. — Мы справимся здесь.

— Я орудую этой кастрюлей дольше, чем ты живешь на свете, дитя, — вступает Амма, поднимая почерневшую железную сковороду.

Я фыркаю и целую ее в морщинистую щеку.

— Ладно. Только не поранься.

Мои глаза лезут на лоб, когда она вырубает наемника хорошим ударом по голове и злобно хихикает от восторга, затем тут же разворачивается и подкрадывается к другому. Через несколько секунд он оседает на пол.

Должно быть, я унаследовала свою смелость и от нее, и от моей матери.

В мгновение ока большинство врагов обезоружены, обезврежены и схвачены. Большинство живы, стонут, просыпаясь вялыми и злыми. Рошан приказывает оставшимся королевским гвардейцам отвести нападавших на середину площади, где я с опозданием замечаю, что собралась толпа — люди, которые были в своих постелях и вышли после звуков битвы.

— Как вы посмели, — гремит Рошан, обращаясь к связанным мужчинам, его голос звенит в тишине. — Нападение на вашего короля без причины — это преступление.

Я подмигиваю старейшине Рубиасу:

— И как вам теперь мое маленькое световое шоу?

— Ты мерзость, — говорит он, но в его глазах мелькает страх. — И ты нам не король, — добавляет он, обращаясь к Рошану, и для убедительности плюет в сторону.

— Ой, какая жестокость, сударь, — говорю я, прижимая руку к груди. — Я ведь тоже человек, знаете ли.

Не впечатленный, он сверлит меня взглядом.

— За преступление измены и убийства, а также за намерение убить, я приговариваю вас всех к смерти, — говорит Рошан. Я в шоке оборачиваюсь и смотрю на него. Это не то, что я ожидала от него услышать. Он поворачивается, обычная нежность в его глазах затмевается яростью. — Казнь звездным огнем.

Его слова подобны взрыву, кровь грохочет у меня в ушах. Каждый глаз на площади устремляется на меня, и я спешу к нему.

— Ро. Они заслуживают суда, — шепчу я. — Шанса объяснить и искупить свои преступления. Ты не можешь просто вырезать их посреди площади! Здесь есть дети, которые, вероятно, смотрят из окон.

Рошан скалит зубы, в его взгляде тлеет огонь.

— Они пытались убить тебя. Убить меня. Это война, и я не дам пощады.

— Война окончена. Мы должны поговорить с ними, — тихо говорю я. — Сначала выяснить, на кого они работают. Кто-то приказал это. Есть лидер. Этот оракул. Аран тоже это слышал.

Его челюсть напрягается, но затем он поворачивается к Хамиду и Клем, стоящим по стойке смирно позади него.

— Заприте того, с косой, — командует он. Хамид оттаскивает мужчину по имени Сандар от остальных. Король повелительно жестом указывает на меня, но мои ноги приросли к земле. Все замерло. — Сура, сейчас.

Комок в горле становится толще.

— Я...

Губы Рошана складываются в хмурую гримасу.

— Они собирались убить твою семью. У этих наемников не было бы пощады, если бы все было наоборот. Они заслуживают смерти. Это измена, ты знаешь.

С дрожью нерешительности мой взгляд бесцельно блуждает по площади, останавливаясь на Амме, моем отце, людях, которых я знала с детства. Я не хочу, чтобы они видели во мне монстра, какое-то ужасное оружие короля — но именно этим я и буду, если сделаю это.

— Пожалуйста, Рошан, — умоляю я. — Мы должны отвезти их обратно в Калдари для допроса. Это правильно.

Он притягивает меня ближе, но этот жест предназначен не для утешения, он для уединения. Его тихие слова весомы, его хватка на моей руке на грани твердости.

— Нет. Это должно быть сейчас. Сура, мне нужна твоя помощь, чтобы сохранить мир, ты знаешь это. Мы должны послать четкий сигнал, что любые нападения на корону не будут прощены, иначе дома будут нас подавлять.

— Тогда скажи Хамиду и твоим людям сделать это. Я не могу убивать невинных.

Мышца на его щеке напрягается, огонь в его глазах темнеет.

— Они не невиновны. И послание должно исходить от Хранительницы Звезд. Дома и инакомыслящие должны знать, что ты стоишь за короной, что твоя магия — за Императорским домом. За мной.

— Ро, ты знаешь, что это так, но... — Мой голос дрожит. — Не на глазах у моей семьи... пожалуйста. Я умоляю тебя. Не делай этого.

Боги, его выражение лица такое холодное, такое разочарованное, что я чувствую, как маленькая частичка меня увядает.

— Ты согласилась оставаться рядом со мной, Сурайя. Это то, что это значит. Что, возможно, тебе придется совершить небольшое зло, чтобы бороться за высшее благо, защищать трон, за который мы так отчаянно боролись против моего брата и королевы, против Скавов.

— Я знаю, — шепчу я.

Громко вздыхая с сожалением, словно он понимает мои сомнения, он прижимается лбом к моему, смягчая голос.

— Это то, за что Лале отдала свою жизнь. Эти люди — не хорошие люди. Они пришли сюда, чтобы выследить нас всех, держали твоего отца, тетю и моего кузена на острие своего оружия и убили деревенских жителей и верных стражников, которые защищали тебя ценой своих жизней. Не подведи нас сейчас. Мы должны защищать людей. Ты нужна им. Ты нужна мне.

Защищать людей...

Сглотнув ком, застрявший в горле, я зарываю маленький голос внутри, который задается вопросом, кто определяет высшее благо, когда история войн всегда записывается победителями.

Но, возможно, Рошан прав: они напали на нас первыми и первыми пролили кровь, и я дала ему обещание помочь ему начать эру мира как Хранительница Звезд. Опустив голову, я ни на кого не смотрю, пока иду к тому, чтобы встать перед мужчинами, борясь с кольцами ужаса, обвивающими меня.

Что мне делать? умоляю я своего симурга, отчаянно желая ясности.

То, что в глубине твоего сердца.

С беззвучным всхлипом я задаюсь вопросом, не передает ли она голос Вены. Не помогает.

Она издает тихий щебет.

Поскольку мы не провидцы, мы можем принимать решение только на основе той информации, которой располагаем в данный момент.

— Ты поступаешь правильно, — говорит Клем, когда я прохожу мимо нее.

Так ли это?

Мой симург собирается внутри, магия сливается в яркий шар в моей груди и вырывается из рун на моих руках. Я слышу вздохи благоговения и страха, а затем последующие крики о пощаде.

Взглянув через плечо, я встречаюсь с жестким взглядом Рошана. На мгновение, от которого замирает сердце, мне кажется, я вижу глубокие лиловые завитки, затуманивающие его глаза, но затем стрела пронзает мое собственное сердце, когда он коротко, бесстрастно кивает.

Я закусываю губу так сильно, что чувствую вкус крови, когда мой звездный свет загорается бело-горячими, переливающимися лентами пламени.

— Горите, — шепчу я.

* * *

Мои сны беспощадны.

Я ворочаюсь с боку на бок, но они держат меня в неумолимой хватке, безжалостно и наказывая.

Боги, их лица. Испуганные крики деревенских жителей, которые знали меня с детства и считали одной из них… а теперь видят во мне чужака. Палача.

Хотя на самом деле все произошло быстро — моя магия лишь мелькнула, и два десятка вооруженных убийц рассыпались в пепел, унесенный ветром, который я призвала, — в моем кошмаре я чувствую запах их обугленной плоти и слышу их мольбы на бесконечной петле. В конце концов от них не остается и следа, кроме Сандара, который смотрит на меня так, словно я — воплощение демона.

В конце концов, я и есть чудовище, каким он меня считает.

Я распахиваю глаза, первые лучи рассвета пробиваются сквозь стеклянные окна. Тяжесть их душ давит невыносимым грузом. Сколько из них были убеждены, что поступают правильно? Что попытка убить короля была их предназначением?

Они сами навлекли на себя этот приговор...

Слова Рошана прошлой ночью не приносят утешения. Он приказал казнить, но исполнила это я. Я подтягиваю колени к груди и обхватываю их руками. Остатки спора с королем не дают облегчения.

— Как это не делает нас такими же плохими, как они? — спросила я Рошана тогда.

Его выражение лица было неузнаваемым.

— Я король Ориндхра. Мои враги должны понимать последствия выступления против меня.

— Но ты мог поступить иначе. По-человечески. — Я взглянула на Клем в поисках поддержки, но она покачала головой.

— Он прав, Сура, — сказала она. — Мы не можем позволить себе милосердие, когда наши враги не знают пощады.

— Милосердие? — усмехнулась я. — Наш ответ был чудовищным.

— Иногда приходится быть монстром, чтобы убивать монстров, — вмешался Аран, хотя я видела печаль на его лице, прежде чем он стер это выражение, чтобы Рошан не заметил. Это было показательно — зачем ему скрывать свои истинные реакции от кузена? Он был канцлером короля, его советником. И все же даже Аран казался необычайно покорным.

Я знала, что не смогу их убедить, и было слишком поздно что-либо менять, но я все равно настаивала… возможно, из-за собственной огромной вины.

— Но мы не монстры. Это люди, которых, возможно, сбил с пути истинного еретик. Мы даже не знаем, кто этот оракул. У тебя есть долг перед своими людьми, Ро, даже перед теми, кто может быть твоей оппозицией.

О, ему это не понравилось — что я отчитываю его перед его доверенным кругом.

— Не твое дело подвергать сомнению мою власть.

Это был удар, которым он и намеревался нанести.

Мое лицо, должно быть, отразило мою боль, потому что раскаяние промелькнуло на его чертах.

— Оставьте нас, — сказал он остальным. — Мне это тоже тяжело, — сказал он, когда мы остались одни. — Клянусь создателем, ты думаешь, я хотел убивать этих людей? У меня не было выбора.

— Выбор есть всегда.

— Правление не так просто, Сура. — Он провел рукой по волосам, и мимолетная мягкость в его выражении исчезла. — Слушай, возможно, будет лучше, если нам… обоим дать немного пространства. Ты расстроена, и я не хочу сказать чего-то, что не имею в виду. Я вернусь в Калдари, а ты можешь остаться здесь, навестить отца и тетю, до утра.

Я нахмурилась.

— Мы обещали быть честными друг с другом, помнишь?

— И я честен, Сура, — сказал он. — Боги, я не выношу, когда ты так на меня смотришь. Этот путь усеян жестокими решениями, и мне нужно, чтобы ты была со мной. Но я пойму, если ты не сможешь.

— Ты позволишь мне остаться здесь?

Слова вырвались сами собой, надежда в них на то, что меня освободят, была тем, что я глупо не смогла скрыть, и горькое опустошение на его лице сильно ударило по мне. Оно исчезло в одно мгновение, его черты застыли в привычной нейтральности.

— На ночь, Сурайя. Я даю тебе эту ночь, потому что нам обоим нужно пространство. Но завтра ты вернешься, и мы продолжим тур, как и планировали.

Так великодушно с его стороны.

По правде говоря, я была благодарна за передышку, даже если Клем и несколько стражников остались. Мне нужно было время, чтобы пережить свои эмоции отдельно от короля, и я провалилась в беспокойный сон в своей постели сразу после ухода Рошана.

Но у меня все болит: тело, разум, сердце.

Мне нужен... он. Мой теневой бог.

Мои глаза закрываются, когда я сворачиваюсь калачиком под одеялом, надеясь, что сон не будет продолжать ускользать от меня. Но мой мозг все еще бурлит в горькой смеси обиды, вины и гнева, с которой я, кажется, не могу справиться. Однако в конце концов я сдаюсь полному изнеможению и не вижу снов, пока преданная рука не проводит по моим волосам.

Сначала это легкое прикосновение заставляет меня думать о Вене, а затем, с болью, о моей матери — но запах дымной тьмы и уда, сопровождающий его, глубоко знаком. Мой серебряноволосый рыцарь в черных доспехах, который всегда появляется в моих снах, когда я расстроена. Я благодарна за это, по крайней мере, даже если мои видения только в моей голове, хотя, надо признать, мой таинственный гость становится все более реальным, чем чаще я его представляю.

Даже в состоянии сна я чувствую, как мое тело мгновенно расслабляется в его присутствии.

— Ты пришел, — шепчут мои губы.

Ты позвала.

Обычно его визиты принимают более эротический оттенок, но эти неторопливые действия кажутся добрыми и сострадательными, словно он чувствует — и под он, я имею в виду свое подсознание, очевидно, — что я нуждаюсь в утешении и нежности. Я вздыхаю с тихой благодарностью, когда эти длинные, нежные пальцы скользят по моему лбу, касаясь моих трепещущих век. Его губы касаются моего лба в самом сладком поцелуе. Впервые после ужасной казни мои хаотичные мысли утихают.

Его мистическое присутствие погружает меня в спокойное состояние дремоты, тысяча нежных теней ласкают меня, приводя к тихому спокойствию.

Отдохни и отдай мне свое бремя, Звездочка. Я здесь.

Я сплю. Наконец-то.

* * *

Спустя несколько часов, когда я просыпаюсь, солнце ярко светит в моей спальне, заставляя меня щуриться, когда я сажусь. Я глубоко вдыхаю теплый воздух, позволяя ему наполнить мои сжатые легкие. Встав, я выглядываю в окно на пустыню, песчаные дюны перекатываются переливающимися полосами серебра и золота, когда утреннее солнце поднимается над ними вдалеке.

Но красота, которая всегда могла меня развеселить, отсутствует.

Я вижу только кровь. На моих руках. На моем имени.

Бесполезные слезы текут из моих глаз. Я кладу голову на подоконник и считаю видимые дюны, но мой детский трюк, чтобы успокоиться, больше не работает так хорошо, как раньше.

— Горошинка?

Я вздрагиваю и оборачиваюсь, чтобы увидеть отца, опирающегося на дверной косяк, его серьезное лицо полно беспокойства.

— Папа.

Слово срывается дрожащим голосом, и прежде чем оно полностью слетает с губ, я превращаюсь в рыдающее месиво, которое он быстро собирает в свои большие, обнимающие руки. Я прячу лицо в его рубашке, и нас обоих не волнует, что я промокаю его насквозь.

— Все будет хорошо, моя девочка, — тихо бормочет он, массируя мою спину успокаивающими кругами.

Я рыдаю сильнее.

— Не будет. Я чудовище. Все видели, что я сделала.

— А еще они слышали, что король приказал тебе это сделать, — мягко говорит он. — К тому же ты справилась с трудным поступком с такой заботой и изяществом. Это было быстро, закончилось в мгновение ока. Даже если бы ты смотрела, ты бы не увидела боли на их лицах.

— Правда? — всхлипываю я.

— Обещаю тебе. — Он обнимает меня крепче. — Эта твоя магия могущественна. Все, что я видел, — это яркий свет, от которого я зажмурился, и все было кончено. Ты сделала все, что могла.

Я с трудом сглатываю от его непоколебимой веры в меня. Сделала ли? Или мне нужно было бороться сильнее?

Глубоко дыша, я остаюсь в его объятиях еще несколько минут, прежде чем шмыгаю носом и вытираю лицо. Моя кожа горячая и пятнистая, и я уверена, что мои глаза, вероятно, опухли вдвое больше обычного. Как только я думаю об этом, ощущение прохлады накрывает меня, и что-то, похожее на холодный компресс, ложится на мои веки. Спасибо, мой симург.

Нехотя я выхожу из объятий отца и собираю свои густые волосы в хвост, расчесывая их пальцами и закрепляя лентой. Я уверена, что моя магия тоже может это исправить, но это знакомое действие помогает успокоить шум в моей голове.

— Итак, — говорит он, — как ты себя чувствуешь на самом деле?

— Словно все меня боятся.

Он подмигивает.

— Я не боюсь.

— Я тоже, — раздается голос у двери, и я улыбаюсь Амме, которая несет дымящуюся тарелку с едой: большую порцию ее знаменитых жареных толченых помидоров с луком и соленой рыбой и свежие, слоеные, горячие лепешки. У меня мгновенно текут слюнки. Обычно она очень строга насчет того, что еду можно есть только внизу, но, должно быть, делает исключение, учитывая недавние события.

— Спасибо, Амма, — говорю я и сажусь за стол, чтобы поесть, пока она устраивается на краю моей кровати. Я отламываю кусочек лепешки, макаю его в соус и отправляю в рот. Создатель, ничто так не заставляет девушку чувствовать себя любимой, как домашняя еда, особенно приготовленная Аммой. Мои глаза снова щиплет.

— Как ты держишься, любовь моя? — спрашивает она.

— Лучше теперь, — говорю я, жуя очередной кусок. Я проглатываю. — Но я бы хотела остаться здесь подольше. Я скучаю… по дому.

Она хмурится.

— Почему нет?

Я выдыхаю.

— Я обещала королю, что буду стоять рядом с ним, чтобы послать четкий сигнал и обеспечить мир. Вы видели, что здесь произошло с убийцами. Ему нужна моя помощь, чтобы держать дома в узде.

— А ты этого хочешь? — спрашивает отец, пересаживаясь рядом с Аммой. — Калдари все еще змеиное гнездо, и я не доверяю системе, которая стремится управлять без противовесов.

Его мнение о столице, как и о монархии, не удивляет меня, учитывая, сколько преследований выпало на долю его и моей матери, когда они бежали со мной. Мой отец всегда был бунтарем.

— Все еще выступаешь против монархии, папа? — спрашиваю я.

Он пожимает плечами.

— Тирания рождается, когда служение переходит в контроль, а долг уступает место власти. Есть те из нас, кто внимательно следит за семенами угнетения, которые сеются.

— Рошан не такой. Он хочет мира.

— Возможно. Но он использует тебя — и страх — чтобы его добиться, — говорит папа, его лицо сурово от беспокойства за меня. — Я спрашиваю снова: ты этого хочешь? Потому что если нет, я найду способ оставить тебя здесь, даже если это будет означать противостояние королю.

— Всегда мой величайший защитник, — тихо говорю я.

Я продолжаю есть, обдумывая свои путаные мысли. Я устала от Калдари, от того, что за мной постоянно следят, от соблюдения всех этих новых правил ради моей мнимой безопасности, от того, что на меня глазеют и шепчутся за спиной. Не то чтобы последнего не происходило бы здесь, особенно после прошлой ночи, но, по крайней мере, я знаю этих людей всю свою жизнь.

— Я люблю его, — говорю я наконец. — И он любит меня. Я должна верить, что все это временно, и чем скорее это останется позади, тем быстрее мы сможем жить своей жизнью.

В тот момент, когда я произношу это, я понимаю, что это наивная, желаемая позиция. Нет никакой возможности, чтобы кто-то из нас, особенно король, которому нужно править королевством, когда-либо смог жить своей жизнью. Как намекнул папа, долг всегда будет на первом месте — хороший правитель прежде всего служит своему народу.

И, несмотря на недавние события, Рошан нуждается во мне.

— Правда в том, что я не могу его бросить, — признаюсь я. — Он потерял единственную семью, которая у него была, и единственный, кто его защищал, был его отец. — Я смотрю на своего. — Думаю, у него есть Аран, его кузен, которого вы встретили, папа. Я видела, вы некоторое время разговаривали.

— Лорд-канцлер кажется человеком чести, — говорит мой отец. — Немного идеалист, с грандиозными представлениями об идеальном эгалитарном обществе, но он обещал присматривать за происходящим. Он также обещал регулярно присылать мне отчеты и следить, чтобы король хорошо с тобой обращался. Он сказал мне, что ты делаешь большие успехи в своих занятиях магией.

Я пожимаю плечом и собираю остатки соуса последним куском лепешки.

— Не знаю насчет больших успехов, но он хороший учитель. Я узнаю больше о своей магии с каждым днем.

Папа морщит нос и проводит ладонью по своей густой бороде.

— У него твердые взгляды на богов. Он настаивает, что Сару где-то заперт, и именно поэтому королеве почти удалось добиться возвращения Феро. Говорит, что просматривает исторические книги в поисках любых упоминаний о Руке Сару. Каком-то тронутом богом мече, который пропал столетия назад и может быть использован, чтобы навсегда изгнать бога.

— Тронутый богом меч? — переспрашиваю я, хмурясь. Сару находится в божественном сне со времен столетней войны, когда он победил своего брата-близнеца Феро.

— Действительно. С ним также было связано пророчество. Что-то о богоубийцах, разрушителях света и смертоносных клинках. — Он пожимает плечами. — Ты же знаешь, я не верю во всю эту прорицательскую чушь.

Я издаю недоверчивый смешок.

— Папа, я сама — одно из таких пророчеств. Я Хранительница Звезд, помнишь?

Мой отец скрещивает руки на груди.

— Кстати об этом, он также рассказал мне, как ты вернула короля с того света своей магией.

— Рассказал? — Ужас наполняет меня при воспоминании. Вздрогнув, я закусываю внутреннюю сторону щеки так сильно, что чувствую вкус крови. — Я никогда не ощущала такой тьмы, папа. Королева... она едва не уничтожила... все, что пыталась сделать мама... — Я замолкаю, горло сжимается от воспоминания о ее пятнистой коже и кроваво-красных глазах, о мерзкой сущности того смутного бога, которого она призвала. Я была так близка к смерти.

— Сура. — Амма издает расстроенный звук, словно чувствуя мой ужас. Учитывая, что моя мать была ее сестрой, она должна была знать о гнусной магии королевы Морварид.

— Иногда я все еще чувствую Феро здесь, в глухой полночи, — признаюсь я. — Что я никогда от него по-настоящему не избавилась. Что он наблюдает… и ждет… чтобы нанести удар, когда я меньше всего этого ожидаю.

— Он не может причинить тебе вреда, Сура, — говорит мой отец.

Я потираю озябшие руки, откуда ни возьмись появляется сыпь из гусиной кожи.

— Откуда ты знаешь?

Амма отвечает первой, ее голос мягок.

— Потому что богу смерти нужно три вещи, чтобы обрести физическую форму, — говорит она. — Акаша, маг смерти и якорь.

Папа кивает.

— У Морварид могут быть ее приверженцы, но они не так могущественны, как она. А ты защищена своей магией, а также королем, который рядом с тобой.

Я снова потираю руки.

— То есть ты говоришь, что с ним безопаснее оставаться?

— Я говорю, что ты не должна делать это в одиночку, моя храбрая горошинка, — отвечает он. — Тебе нужны союзники. Ты можешь защитить себя, мы все это видели, но даже у лучшего воина есть уязвимые места в доспехах, и иногда самый смертоносный враг может нанести удар изнутри.

Я резко смотрю на него.

— Аран сказал тебе это?

— Что?

— Что есть кто-то свой, — тихо говорю я, — кто снабжает наших врагов информацией. Они знали, что мы останемся здесь, в Кобане, прошлой ночью. Только те, кто входит в ближайшее окружение Рошана, могли знать о планах короля.

— Гадюки ползают в сердце каждого двора, — бормочет он.

— Пообещай мне, что будешь осторожна, Сура, — говорит Амма и касается своей грудины. — Доверяй существу внутри тебя.

Мой симург расправляется и потягивается, глядя из моих глаз на тетю и отца, и от нее исходит радость.

Родня.

Это одно слово передает целую гамму эмоций, связи и любви, а также глубокое желание видеть их защищенными.

— Она говорит, что вы оба должны делать то же самое. Оберегать друг друга.

Я смотрю на тетю, чье лицо побледнело.

— Амма, в чем дело?

Но ее глаза закатываются, и мой отец издает встревоженный крик. Гипнотический голос, срывающийся с ее губ, не принадлежит ей. Это голос Вены, который я хорошо знаю, хотя я не слышала мою небесную хранительницу, если ее можно так назвать, уже некоторое время.

С той самой ночи, когда я умерла.

— Готовься, Хранительница Звезд, ибо битва земли и неба началась. Богоубийца восстанет над углями войны.