Спустя почти две недели я набралась достаточно смелости, чтобы стоять перед загоном мантикоры, глядя на новые усиленные магические двери, за которыми находится проклятая форма короля Эверлии. Я проглатываю комок в горле и одергиваю ворот туники.

Я не знаю, что я здесь делаю или каких ответов ищу.

По словам Ани, это самый долгий срок — более месяца, — за который король не смог вернуться в человеческую форму. Не многие знают о проклятии, только она, Нуадар, несколько доверенных стражников, а теперь и я. Она также призналась, что мантикора никогда раньше не произносила ни слова, поэтому то, что он заговорил, шокировало их. Я не сказала ей, что, кроме того, Разулек и Индира тоже называли меня его парой. Я уверена, что это было бы встречено не очень хорошо.

— Ориндхрка, — грубо рычит Нуадар у меня за спиной, — ты ищешь неприятностей. Тебе здесь не место. Ты не должна туда входить!

Я киплю от его враждебного тона и пренебрежительного обращения.

— Открой дверь.

Хмурясь, он взмахивает рукой в сторону двери, и замки отключаются. Я уже узнала, что Нуадар — доминантный маг корпуса с почти сюзеренской нуменой токсинов, что объясняет сыворотку, которую он сделал, чтобы усыпить мантикору.

— Спасибо, — говорю я ему, но он только ворчит с проклятием.

Вдыхая спокойствие в свое тело, я вхожу внутрь и слышу, как замки снова защелкиваются за мной. Я стараюсь не позволять тому факту, что я заперта вместе с кровожадным, нечеловеческим монстром, влиять на меня, но нет никакой возможности скрыть учащение пульса. Пространство темное, и нет никаких звуков, кроме легкого шарканья моих ног, когда я иду глубже во тьму.

С каждым шагом мое сердце бьется все сильнее, но я не позволю своему страху остановить меня. Лампы на стенах загораются — больше магии, понимаю я, — и я вижу огромную, темную фигуру, удерживаемую толстыми золотыми цепями. Они прикреплены к массивным кольцам в стенах и в полу. Щелевидные янтарные глаза следят за моим продвижением, но мантикора не поднимается из своего лежачего положения.

Примерно в шести футах я приседаю, изучая его. Когда он не двигается, я колеблюсь лишь мгновение, прежде чем сажусь. Я понятия не имею, каков радиус действия этих цепей и играю ли я с огнем, но я устраиваюсь поудобнее.

— Дарриус? — шепчу я.

Никакой реакции, даже моргания, но эти острые хищные глаза не отрываются от меня. Кроме подъема и опускания его груди, он не двигается, просто смотрит. Я сижу там целый час, пока у меня не начинает сводить ногу, и когда я наконец встаю, чтобы уйти, единственным признаком того, что он заметил, едва слышный вздох. Он звучит как разочарование, или это только мне кажется?

Он мог бы облегченно вздохнуть от того, что я ухожу, насколько я знаю.

Несмотря на это, я возвращаюсь на следующий день и устраиваюсь в футе от мантикоры. На этот раз он двигается, но только чтобы положить голову ближе к моему колену. Его глаза закрываются со звуком довольного урчания. Должно быть, я издаю удивленный звук, потому что он смотрит вверх, и его язык высовывается, чтобы поставить крошечный язычок — ободрения? — на мой голый локоть, прежде чем он снова устраивается.

Мои адреналин зашкаливает, моя магия бурлит в венах, но не от тревоги… а от странного возбуждения, словно мой симург наслаждается компанией монстра. Она не была обеспокоена в лесу недели назад, и теперь все, что я могу чувствовать, — это заинтригованность. Интересно, потому ли это, что подобное узнает подобное — мой симург, хотя и не воплощение в плоти, как мантикора, является подобным мифическим существом. Существо, дающее жизнь, совершенно очаровано тем, кто ее отнимает. Я не упускаю из виду несообразность такой пары.

— Здравствуй, Дарриус. — Я морщу нос, когда это звучит странно для моих ушей. — Но твое ли это вообще имя? Ты ли это? Или ты сам по себе своя пушистая, кошачья личность? Мне называть тебя тогда Даром, как твоя сестра?

Чувствуя себя немного нелепо из-за своего одностороннего разговора, я начинаю перечислять все факты, которые я помню о себе, — от моего дня рождения до моего детства в Кобане и до того, что я могу вспомнить из своих утерянных воспоминаний, — все это время его нос прижат к моему колену, его теплое дыхание касается моей кожи.

Поразительно, насколько естественно все это ощущается.

И то, что он, возможно, даже понимает, что я ему говорю. Но он умен — он общался с Разулеком, — поэтому я верю, что он понимает.

Следующим днем, хотя немного позже, чем я обычно прихожу, я приближаюсь к загону. К настоящему времени лицо Нуадара — это постоянная хмурая гримаса, но я игнорирую его. Он убежден, что однажды ему придется вытаскивать мои останки кусок за куском из-за моей собственной глупости.

— Ты играешь со смертью, Ориндхрка, — рявкает он. — Эта тварь не человек.

Я замолкаю, кипя от его грубости.

— Я знаю, что он не человек, но это не значит, что он не заслуживает заботы. И он твой король, если ты забыл.

Его глаза сужаются от этого напоминания.

— В этой шкуре он — чудовище.

Смех, срывающийся с моих губ, холоден.

— Мы все монстры в той или иной форме. Открой дверь, Нуадар, пожалуйста.

Он открывает, хотя его выражение лица открыто враждебно, когда он смотрит на меня. Я не знаю, как мы начали не с той ноги, но ясно, что я ему не очень нравлюсь. Однако, если я помню один урок из своего детства, так это то, что я не могу нести ответственность за его плохие чувства.

Войдя в загон, я позволяю прохладе темного интерьера и богатому запаху очага мантикоры, пропитавшему пространство, омыть меня. Вздыхая, я закрываю глаза и глубоко вдыхаю, и все внутри меня успокаивается странным образом, который каждый раз поражает меня.

— Добрый день, Дар, — говорю я, сокращая расстояние, и нахожу его лежащим на том же месте, что и вчера, и позавчера. У меня такое чувство, что он специально располагается в точно такой же позе, словно осознает мое чувство безопасности и комфорта. Хотя он, возможно, и чудовище по словам Нуадара, этот маленький поступок заставляет меня испытывать странное чувство благодарности.

Я плюхаюсь прямо рядом с ним и вдыхаю его теплый, землистый запах, протягивая руку, чтобы погладить самые края его гривы. Он не реагирует, эти золотые глаза остаются вечно бдительными. Я не питаю иллюзий, что этот зверь был приручен моими мирными визитами, но я доверяю своей магии, и мой симург утверждает, что он не причинит мне вреда. Раз сказал доверять ей, и я доверяю. Безоговорочно.

Я снова провожу по прядям его гривы и, становясь смелее, наклоняюсь, чтобы провести пальцами по его мускулистому боку. Более короткий мех там ощущается как самый гладкий бархат. Грохочущее урчание, от которого сотрясается земля, делает меня еще смелее, и я решаюсь провести кончиком пальца по кожистому изгибу его сложенного крыла. Он дрожит от удовольствия, его урчание становится громче.

Заинтригованная, я издаю маленький смешок и продолжаю свои нежные манипуляции, исследуя нежные кости, которые тянутся по всей длине размаха крыльев, затем возвращаюсь к его пушистой гриве.

— Ты мне нравишься таким, мой король. Тихим и неспособным меня раздражать.

На секунду мне кажется, что в этих ярких золотых глазах мелькает юмор, но затем они закрываются в ленивом моргании, когда он кладет свою огромную голову на лапы.

— Как долго ты пробудешь в этом облике? — размышляю я вслух. — И почему именно сейчас?

По мере того как проходят минуты, я продолжаю говорить, не уверенная, что заставляет меня это делать. Но пребывание здесь приносит мне чувство покоя, которого у меня не было целую вечность. Я рассказываю ему больше о Кобане и своем детстве, о своей семье, о Лале и наших приключениях. А когда заканчиваю с этим, я доверяю ему то, что никогда никому не рассказывала: что боюсь, что никогда не верну все свои воспоминания, что боюсь того, что ждет меня дома.

Что в глубине души я, возможно, не хочу уезжать.

Мантикора не отвечает, но я знаю, что он слушает звук моего голоса, потому что его успокаивающее ритмичное урчание не прекращается. Чем больше я говорю, тем более расслабленной себя чувствую, пока мои веки не начинают опускаться и медленно не закрываются.

* * *

Я просыпаюсь от сильной агонии.

Стоная от острой, мучительной боли в костях — очевидное последствие того, что я уснула на очень твердом полу, — я смотрю на сводчатый потолок, когда первые лучи рассвета проникают через большой световой люк. Мой лоб морщится.

Где я?

Ответ приходит, как удар, и все мое тело напрягается, когда я понимаю, что моя голова покоится на очень теплой груди, которая вздымается и опускается с глубокими, ровными вздохами подо мной. Небеса, неужели я действительно уснула? Я виню снотворное урчание, хотя не собираюсь жаловаться.

Первое: я жива, и второе: несмотря на мои несчастные суставы, это был лучший ночной сон за последнее время. Я вздыхаю, когда мой симург шевелится, магия пульсирует во мне исцеляющей волной.

Моя импровизированная подушка все еще спит, слава звездам. Осторожно я приподнимаю голову и смотрю в сторону, замечая пряди серебристых волос и смуглую кожу. Затем я моргаю. Подождите, это неправильно. Мантикора красновато-золотая… и пушистая. Не коричневая и умопомрачительно блестящая.

Я сползаю с него и поворачиваюсь, только чтобы почувствовать, как мое лицо загорается.

Король обнажен. Очень, очень, очень обнажен.

И человек.

И обнажен.

Проглотив сухость в горле, я отступаю назад, чувствуя, что каждый нерв в моем теле находится в состоянии острого осознания, но я не могу перестать пялиться. Я видела Дарриуса без рубашки на ринге и знаю, что он до тошноты подтянут, но это превосходит любые мои самые смелые фантазии. От его красивых голых ступней и мускулистых икр, покрытых темными волосами, до его еще более тяжелых, канатистых бедер и толстого полувозбужденного естества — этот мужчина вылеплен, как покрытый шрамами, закаленный в боях бог войны.

И да, эти татуировки действительно покрывают все. У меня не было возможности изучить их в деталях раньше, по крайней мере, бесконечно сложные вьющиеся линии на его бицепсах и груди, которые никогда не остаются одинаковыми. Перемежаясь с теми, что на его более бледных коричневых тазовых костях и бедрах, — вьющиеся розы и виноградные лозы, голова элегантной аздахи, переливающаяся по канатистым мышцам его торса, ее тело, исчезающее на его спине, и несколько различных видов оружия, а также великолепные строки рунического письма, которое я не узнаю, вдоль его мускулистых бедер.

Теневые татуировки — те, что сделаны из магии, — кружатся и танцуют с множеством шрамов и искусства, которые покрывают его сверху донизу по тому, что Лале называет «прижми-меня-к-стене» мышцам, прямо к основанию этого длинного, впечатляющего…

Перестань пялиться на короля.

Я беру себя в руки, как цивилизованная леди, какой я являюсь, проглатываю слюни и прочищаю горло.

— Ваше Величество? — тихо говорю я, не желая его пугать. Когда он издает только мягкий, но слегка очаровательный храп, я пытаюсь снова, на этот раз немного громче. Медленно его черные как смоль глаза открываются и находят меня там, где я стою. Проходит секунда или две, прежде чем он понимает, на кого смотрит, но в конце концов этот мягкий, сонный взгляд сужается и замерзает с каменной холодностью. Я вспоминаю, что Ани говорила мне о том, что он постоянно держит свои эмоции под контролем, и я закусываю губу.

Так много секретов в этом королевстве…

Кто этот король на самом деле? Была ли я причиной его недавнего превращения? Почему я чувствую себя теплее по отношению к нему, когда из прохладного выражения его взгляда совершенно ясно, что я тот человек, которого он держит на расстоянии? Странно, что я чувствовала себя более непринужденно с мантикорой, чем в этот самый момент.

Содрогнувшись, я делаю маленький шаг назад. Я вижу момент, когда его взгляд цвета обсидиана отрывается от моего, чтобы скользнуть по пространству, а затем расширяется от осознания, что мы не в замке и он не в своей спальне. Или в моей.

Он смотрит вниз на кандалы на своих запястьях, лодыжках и шее, которые магически уменьшились, чтобы подходить к его человеческому телу. По одному его слову оковы падают и с грохотом падают на каменный пол. Должно быть, они были зачарованы, чтобы менять размер вместе с ним и сдерживать его только в форме мантикоры.

Король легко встает на ноги, но я отвожу взгляд, заставляя себя не смотреть на то, как выглядят шесть с половиной футов голого Дарриуса Найтсонга в вертикальном положении. Вертикальный, горизонтальный, вверх ногами — этот мужчина до глупости привлекателен.

Он подходит к углу комнаты и натягивает штаны.

Его челюсть дергается, когда он поворачивается ко мне, выглядя смертоносно, растрепанно и слишком восхитительно, чтобы описать словами. Отвлекающая темная щетина покрывает его угловатую челюсть, придавая ему плутоватый вид и нецивилизованный намек на зверя, которым он был, что не должно быть таким привлекательным. Мне это нравится гораздо больше, чем следовало бы.

— Что ты здесь делаешь? — требует он хриплым, неиспользованным голосом.

— Ты не помнишь? — спрашиваю я.

Тени скользят по его глазам, а затем его лоб морщится.

— Я.… он... привел тебя сюда? Насильно?

Я моргаю.

— Что? Нет. — Я колеблюсь. — Я исследовала территорию, он погнался за мной, и я упала, но это не его вина. Моя магия мгновенно исцелила меня.

Этот взгляд цвета полуночи обостряется и мгновенно сканирует меня в поисках травм. Его пальцы сжимаются по бокам, словно тоже хотят осмотреть каждую часть меня, но после минуты интенсивного изучения его взгляд отворачивается. Его горло напрягается.

— Значит, он не… напал на тебя?

Теперь моя очередь озадаченно смотреть на него.

— Ты правда не знаешь, что случилось?

С разочарованным звуком король проводит рукой по своим серебряным волосам, которые падают растрепанным водопадом на его грудь. Его губы сжимаются в очевидном неудовольствии. На мгновение кажется, что он не собирается удостаивать объяснением, но затем он вздыхает.

— Нет, только вспышки.

— Значит, вы… разные сущности. Не как оборотень.

Он отрывисто кивает.

— Это не истинное превращение. Это ощущается как альтернативная личность в физической и ментальной форме. Я сохраняю мало или совсем не сохраняю человечность, будучи мантикорой.

— Сохраняешь, — решаюсь я, и его внимание переключается на меня. Мой позвоночник напрягается от взгляда неверия и подозрения, борющихся в его глазах. — Я приходила сюда несколько дней подряд. Каждый раз ты… он ждал на том же месте. Это не то, что сделало бы бессмысленное, нечеловеческое животное.

— Это дрессировка. Любого животного можно научить.

Я пожимаю плечами примирительно.

— Полагаю, тебе виднее, но я знаю, что видела и чувствовала. Ты сохраняешь какие-нибудь эмоции от своего времени в облике него?

Он выдыхает, мышца на его челюсти дергается, словно довериться мне, из всех людей, слишком ужасно, чтобы об этом думать.

— Есть недолговечные ощущения, не более. В основном голод и ярость. — Он делает паузу, его глаза не встречаются с моими, когда он прижимает ладонь к затылку, беспокойство очевидно в каждой напряженной линии его тела. — На этот раз было то же самое, но я также чувствовал… покой.

О. Тепло разливается по мне.

— Нуадар, должно быть, усилил магическое успокоительное, — говорит он, и мои зарождающиеся теплые чувства мгновенно увядают.

Он шагает к выходу, где его ждут и смотритель зверей, и его сестра. Голубые глаза Ани затенены, рот сжат, когда ее взгляд останавливается на мне за спиной короля. Принцесса обменивается взглядом с Нуадаром, и оба морщатся одновременно, когда замечают теперь уже взбешенное выражение лица короля.

— В следующий раз держите ее подальше отсюда, если знаете, что для вас хорошо, — рычит он, проходя мимо них. Осколки золота в его взгляде цвета обсидиана насмешливо сверкают, когда он поворачивается ко мне. — Тебе повезло, что ты была для мантикоры интригующим развлечением. В следующий раз я не могу обещать, что он тебя не убьет.

Мне хочется закричать, что он неправ, но я знаю, что он слишком взбешен, чтобы слушать. Глядя ему вслед, я скрежещу зубами и стою в тишине, оплакивая потерю того нежного, стоического монстра, которым он был.

По правде говоря, я бы в мгновение ока предпочла мантикору этому человеку. С радостью.