Июньский выпускной вечер в актовом зале одиннадцатой мужской школы прошёл ожидаемо. Торжественные речи директора, напутствия из райкома комсомола, зависть Германа Лужского, злость Самарина, довольный взгляд Бориса, мрачное выражение лица Лёньки Радченко.

Лужской, как и я, был комсоргом класса, но никакой другой общественной работы он не вёл. На мне же были стенгазеты и фельетоны. К тому же учился я легко и отлично, учителя дружно хвалили. Кем бы ни был твой отец, но отвечать за тебя на экзамене он не станет. Герману по слухам брали репетитора по математике, но «срезался» он на химии, поставили четвёрку, хотя там и на тройку знаний не было. Самарин же кроме русского и английского языков нигде больше не проявил себя. И чего тогда мне завидовали?

Борис получил за все экзамены «хорошо» и был счастлив.

За кого мне было обидно, так это за Лёньку Радченко. Он отвечал передо мной по физике, и я своими глазами видел, как его пытались завалить. Но всё-таки вывели в ведомости тройку. Повезло, конечно, что он доучился и закончил десятый класс. Насколько я понял, после ареста отца им с мамой оказали поддержку. Нашлись верные друзья и родственники, которые не отвернулись, посочувствовали и помогли.

Главное случилось в самом финале, когда под оглушительные аплодисменты зала мне вручили тяжёлую коробочку. Внутри лежала настоящая золотая медаль с надписью «За отличные успехи и примерное поведение» и новенький аттестат зрелости.

Мама, вырвавшаяся из своей школы, чтобы поздравить, плакала, не скрывая слёз. Прижимала к груди праздничный букет и светилась такой чистой материнской гордостью, что мне заранее стало не по себе от того, что должно было произойти дома.

Настоящая буря грянула на следующий день.

— Что это?.. — мамин голос сорвался на леденящий шёпот.

Она стояла у стола, сжимая в руках расписку из приёмной комиссии. Утром я отнёс документы в Краснодарский химико-технологический техникум. Собеседование прошёл за пять минут, ошарашив тамошнего завуча своими ответами, а взамен получил этот клочок бумаги со штампом: «Принят подлинник аттестата о среднем образовании №… и золотая медаль».

— Валя… Ответь мне, что это такое⁈ — Мама резко швырнула расписку на стол. Лицо её пошло красными пятнами. — Какой техникум⁈ Ты с ума сошёл? С золотой медалью, без экзаменов возьмут в любой союзный вуз!

Бабушка просто сидела, укоризненно покачивая головой и не вмешивалась. Молодец, старой закалки женщина, считавшая, что мужчина должен сам принимать решения и отвечать за свои поступки.

— Я Павлу напишу! — тем временем выдвинула мама довольно странный аргумент. При том, что отпуск брату дадут в октябре, воспитывать и как-то влиять на меня будет поздно.

— Мама, я всё продумал, — в очередной раз попытался я достучаться, но всё без толку.

Планов на лето было много, и менять их я не собирался. Из аптеки, где я подрабатывал уборщиком, уволился ещё в мае — на моё место заведующая нашла женщину. Но с июля меня ждало место фасовщика в рецептурном отделе. Раз мне не нужно было сдавать вступительные экзамены, я мог спокойно отрабатывать полноценную шестичасовую подростковую смену. За два месяца выходили неплохие деньги — под шестьсот рублей. Правда, секретарь из техникума просила заглянуть в конце июля, что-то подписать, но в целом мой план это не меняло.

Борис, конечно, знал, что я подам документы в техникум на специальность «Аналитическая химия» (да, я выбрал всё же это направление). По какой причине это делаю, рассказал ему лишь в общих чертах; тот принял ситуацию спокойно. И никак не мог взять в толк, отчего Нина Матвеевна так бушует. Периодически выходя на террасу, Борька с удивлением наблюдал через распахнутую дверь необычную для нашей семьи сцену, прислушивался к крикам, а потом снова скрывался у себя, ожидая, пока буря утихнет. Она, к слову, и не думала стихать.

— Валя, ты понимаешь, что через три года тебя пошлют по распределению куда-нибудь вроде того же Хадыженска! Мы зря столько усилий приложили для переезда? — приводила новые аргументы мама.

— Меня и после института по распределению пошлют, — парировал я, — при условии, если не буду учиться на «отлично» и не найду заранее место, к примеру, на оборонном заводе.

Мама замолчала, явно подсчитывая что-то в уме.

Это я ей ещё не сказал, что в случае отличной учёбы в техникуме попаду в заветные пять процентов выпуска. С красным дипломом «пятипроцентников» спокойно зачисляли в институты сразу, в обход обязательной трёхлетней отработки. Но пока я решил не делить шкуру неубитого медведя.

Кстати, о медведях… Иван написал, что летом к нам не вырвется. До призыва в армию он будет работать плотником. Руки у него, несмотря на огромные размеры, просто золотые, и в Хадыженске он на хорошем счету. Тамошние начальники тоже, небось, знатно расстроятся, когда через три года я заберу Медведя в Краснодар учиться. Впрочем, пока переживать об этом было рано. У меня другие проблемы и заботы.

Ещё пару дней мама продолжала ворчать, хотя уже без прежнего пыла. Похоже, она смирилась.

С первого июля я официально вступил в должность фасовщика. Весь персонал в аптеке состоял из женщин, и все они знали меня как облупленного. Прошлым летом я бегал у них на побегушках, таскал ящики и мыл огромные бутыли. Женщины меня любили и особо не загружали. Но рецептурный отдел — совершенно другой уровень ответственности. В пятьдесят втором году ошибка в дозировке или перепутанный порошок могла дорого обойтись не только самому работнику, но и всей аптеке.

— Ну что, Валя, проверим тебя на точность. Работа серьёзная, — сразу взялась за обучение Нина Ильинична.

Она выставила передо мной фарфоровый штанглас и бережно положила ручные аптечные весы-треуголки. Задача на сегодня была простая только на словах: нарезать плотную пергаментную бумагу, сложить из неё сотню аккуратных пакетиков и расфасовать лекарственный порошок — строго по две десятых грамма в каждый.

Весь отдел краем глаза наблюдал за моими действиями. Но я не оплошал. Пергамент нарезал ровно. Затем взял весы за колечко, а роговой ложечкой начал осторожно добавлять порошок на чашку. Глазомер не подвёл: стрелка замерла почти точно по центру с первого же раза. Бумажный пакетик сложился в моих пальцах ловко и аккуратно — не зря дома тренировался.

Через час на столе стояла идеальная, выстроенная по линейке шеренга из ста белых пакетиков. Тётя Соня, самая старшая из провизоров, подошла, удивлённо всплеснула руками:

— Батюшки, глянь-ка! Чисто, ровно, ни крупицы мимо не просыпал.

Заведующая легонько потрепала меня по плечу.

— Молодец, Валентин. Записывай в журнал.

Она пододвинула ко мне толстую прошнурованную книгу, куда в отделе заносили выполненные фасовочные работы. Я взял перо и аккуратно вывел первую запись.

Борис немного позавидовал тому, что я нашёл такую чистенькую и спокойную работу. Сам он через две недели после школьных экзаменов получил-таки в автоклубе ДОСААФ корочки шофёра третьего класса и устроился на стройку. Формально его взяли напарником, но кто же в автохозяйстве сразу доверит ГАЗ-51 вчерашнему школьнику?

На деле Борьку куда чаще привлекали к обычным погрузочно-разгрузочным работам. Строительный сектор Краснодара бурлил, город восстанавливали после войны, так что Белов сполна прочувствовал все прелести работы на стройке: едкая серая пыль, цемент в рваных бумажных мешках, который намертво въедался в потную кожу, плюс, удушливая июльская жара. Ну, вы понимаете, какая была разница в наших условиях труда.

Пока я в белом халате, в прохладном, пахнущем ментолом и эвкалиптом рецептурном отделе аккуратно развешивал порошки роговой ложечкой под ласковые улыбки провизорш, Борька возвращался домой со смены чёрный от мазута, с сорванным голосом и мозолями на ладонях. Зато у него шла нужная практика перед армией.

Глядя на то, как Борька постепенно обрастает шофёрскими привычками, я невольно вспомнил своего двоюродного братца Сергея. Тот начал активно выпивать «за компанию» со старшими водителями после смены. Повторения этой истории для своего друга я не желал, а потому поспешил провести с ним серьёзную воспитательную беседу.

— Борь, ты помнишь, за что твоего отца посадили? — спросил я в лоб, когда он вечером на веранде отмывал в тазу лицо и руки.

Друг моментально нахмурился. Явно не ожидал от меня такого удара под дых.

— Помню, конечно, — глухо отозвался он. — Только к чему ты это сейчас?

— К тому, что сел он вовсе не за то, что написано в его официальном следственном деле, — выделил я интонацией. — А за то, что выпил не в той компании и вовремя язык не прикусил. Шофёры после получки тоже любят посидеть за чекушкой, а удержать язык за зубами пьяному человеку ой как непросто. Не стоит тебе с ними выпивать.

Борис раздражённо швырнул засаленную тряпку в таз с водой.

— Валь, ну ты головой-то думай! Как я откажусь? — в сердцах воскликнул он. — Придёт пятница, получка. Дядя Сеня, фронтовик, стакан протянет, а я ему что? «Мама не разрешает»? Да меня за руль больше близко не подпустят и сгноят на разгрузке кирпича!

— Идём, — позвал я друга в комнату.

По дороге наполнил две кружки простой водой.

— Садись, — скомандовал я Борису. — Начинаем репетицию.

— Какую ещё репетицию? — опешил он.

— Актёрскую. Ты же у нас в артисты метишь? Вот и покажи класс. Представь, что я — твой дядя Сеня. Время пять вечера, за спиной тяжёлая смена, в башке шумит.

Изменив осанку, я облокотился на стол, сощурил один глаз и заговорил нарочито пьяным голосом:

— Ну чё, Борька… С первой получкой тебя, паря. На вот, дёрни с нами. Ты чё, брезгуешь? Ты меня, фронтовика, не уважаешь, что ли?

Борька немного растерялся, оценивая мою импровизацию, а потом поддержал в игру.

— Спасибо, дядь Сеня, я не пью…

— Не верю! — моментально включил я «Станиславского», выходя из роли. — Дядя Сеня твой после такого ответа решит, что ты чистоплюй и интеллигентишка, который презирает рабочий класс. Про больной желудок тоже лечить не пытайся. Работяги народ тёртый, в сказки про язву у восемнадцатилетнего парня не поверят. Нужно что-то наглядное. Такое, чтобы у них у самих охота тебя поить отпала раз и навсегда.

Во взгляде Бориса появился неподдельный интерес.

— Давай по-другому. Делаешь вид, что уступаешь настойчивой просьбе, берёшь стакан. И дальше… выдай мне драму.

— Драму, говоришь? — хмыкнул друг. — Ну держись, дядя Сеня…

Схватив кружку, он лихо запрокинул голову, глотнул и тут же замер. Лицо исказилось. Кружка с грохотом вылетела из рук, заливая пол водой. Борис судорожно хрипя, пытался вдохнуть воздух.

В следующую секунду он покачнулся и рухнул со стула прямо на пол. Я даже ахнуть не успел, как Белов забился в натуральных судорогах. Пальцы скрючились, глаза закатились так, что остались видны одни белки. Получилось настолько достоверно и жутко, что я на миг совершенно забыл, что у нас тут всего лишь репетиция.

Через полминуты Борис выдохнул, открыл глаза и совершенно буднично уставился на меня с пола.

— Ну как? — спросил он с довольной ухмылкой. — Сработает?

— Сработает, — перевёл я дыхание. — Я чуть было за врачом не побежал. Что это вообще было?

— В детстве в эвакуации соседа-эпилептика видел, — Борька поднялся на ноги, отряхивая штаны. — Запомнил на всю жизнь.

— Достоверно, — признал я, вытирая тряпкой разлитую воду. — Скажешь мужикам, что с детства такая реакция на спиртное. Выпьешь хоть глоток — и тебя скрутит. После такого дядя Сеня сам бутылку от тебя подальше поставит. Главное, чтобы в карточке военкомата про это заболевание не написали, а то ещё шофёрские права отберут. Так что давай немного смягчим сцену. Повтори немного иначе.

Кивнув, Борька взял мою кружку с водой. Понюхал, вроде как тяжело вздохнул, несмело отпил и даже аккуратно поставил кружку обратно на стол.

И вот тут его затрясло. Падать на пол Борис на этот раз не стал. Руки судорожно сжались в кулаки. Он повёл корпусом назад и глухо постучался затылком о стену. Из уголка губы потекла тонкая струйка слюны, а взгляд мгновенно остекленел, уставившись в никуда.

Через секунду Борис моргнул, шумно втянул воздух сквозь зубы и утер подбородок рукавом.

— Ну как? — спросил Белов, возвращая лицу нормальное выражение.

— Верю, — честно признался я, хлопая друга по плечу. — Не переживай, что сейчас пьянка мимо тебя пройдет. Хорошее качественное вино мы с тобой ещё попьём, когда придёт наше время и будет настоящий, достойный повод.

Про вред курения Борису я повторять не стал. Эту тему мы подробно разбирали ещё в компании с Мишкой и Толиком. Тогда я задал им один простой вопрос: «Зачем курить?» И, как и ожидалось, внятно ответить они мне не смогли. Пришлось самому привести парочку аргументов и преподнести под нужным соусом даже тот повод, что пока кто-то прохлаждается на перекуре, ты пашешь за двоих. Надеюсь, пацаны ту лекцию запомнили.

Да и, собственно, у учеников спецшколы ВВС возможности курить нет. Там ребята круглые сутки находились под жёстким дисциплинарным контролем офицеров и воспитателей. На всё лето их организованно увезли в лагерные сборы, что, на мой взгляд, пойдёт на пользу будущим лётчикам.

Не подумайте, что я из себя такой уж правильный. Просто, проживая вторую жизнь, я слишком хорошо понял, какая это колоссальная ценность собственное здоровье. И зачем добровольно его гробить в угоду глупой подростковой моде?

Тридцать первого июля, в четверг, я после своей смены в аптеке, направился в техникум. На улице стояло самое пекло: краснодарский асфальт мягко прилипал к подошвам, но в старом кирпичном здании химико-технологического техникума ещё держалась приятная прохлада.

Секретарь, сидевшая за заваленным папками столом, при моём появлении устало подняла глаза, но тут же узнала и улыбнулась.

— А, Жериков! Лёгок на помине, — женщина отодвинула в сторону документы, доставая папку из стопки. — Молодец, что зашёл, как обещал, я уж хотела кого послать за тобой. Мы тут приказы о зачислении на подпись директору готовим, а у тебя в личном деле одной закорючки не хватает. Черкни вот здесь, под обязательством, и считай, что ты официально наш студент.

Я быстро подписал протянутый листок и уже приготовился вежливо попрощаться, но секретарь остановила меня жестом.

— И вот ещё что, Жериков… Торжественного начала учебного года первого сентября не будет. Наше химико-технологическое отделение переводят в здании монтажного техникума на улице Мира. Немцы его под корень разрушили. Отстроить-то отстроили, корпуса готовы, а вот с отделкой не успели. Колонны у центрального входа ещё не закончены, внутри тоже мелочей хватает. В общем, дирекция решила начало занятий перенести.

— На какое число? — поинтересовался я.

— Как с колхоза вернётесь, так и начнёте, — «обрадовала» меня секретарша, закручивая колпачок чернильной ручки. — Вас организованно мобилизуют на помощь родному краю. Десятого августа, ровно в семь утра, сбор у ворот техникума. С вещами. Едете в один из колхозов на уборку табака. Рассчитывай примерно на полтора месяца. Списки уже утверждены райкомом, так что отказаться не получится.

Я едва сдержался, чтобы не высказать возмущение. Ну надо же, приехали! Мой идеальный план спокойно проработать фасовщиком в прохладной аптеке до конца августа и поднакопить деньжат только что лопнул. Заведующая расстроится. Я её сильно подвёл: она уже двух человек в отпуск отпустила. Одну неделю ещё смогу выделить аптеке, но не больше.

Развернувшись, я пошёл к выходу, прикидывая, что вообще берут с собой на табачные плантации. Повезло, что бабушка у меня была считай местная и все тонкости такой работы знала не понаслышке.

— Перчатки тебе сошью, такие, чтобы выбросить не жалко, — сразу сообщила она. — Табачный сок въедается, потом никакой стиркой не отмоешь. Руки береги. И старую одёжку соберём, какую не жалко. Табак — он липкий, смола от него на ткани намертво встаёт, рубаха колом стоять будет. Одеваться надо в длинный рукав, даже если жара, а то листья по коже шоркают, до крови изрезать могут.

Бабушка задумалась немного и продолжила перечислять:

— Обувку бери покрепче, сапоги нужно купить. Утром роса такая, что до трусов промокнешь, а к полудню земля раскалится, как печка. На голову обязательно кепку. Или лучше я тебе панаму из мешковины сошью, солнце в поле дурное, враз макушку напечёт. Про мыло не забудь. Спину береги. Целый день кланяться придётся. Ломать лист надо аккуратно. С непривычки поясницу так заклинит, что разогнуться не сможешь. Главное в рот эти листья не тяни и пальцы после работы не облизывай, от табачной пыли голова кружиться начнёт так, что с ног свалишься. — закончила она вводить меня в курс дела, чем сильно озадачила.

— Ба, тогда перчаток пар пять-шесть пошей, если можно, — попросил я. — А по штанам что?

— Сейчас твои старые, короткие достану, те, в которых наши лётчики бегали. Длину за счёт клиньев увеличу, и будет у тебя две пары на смену.

По словам бабушки, табак убирали не весь сразу: листья ломали ярус за ярусом, начиная с тех, что созрели раньше. По идее, первая ломка табака уже началась. В зависимости от сорта и погоды за сезон таких заходов могло быть несколько. Работать старались с утра, пока не начали испаряться эфирные масла. Позже становилось тяжелее: жара, запах, табачный сок — всё это могло привести к обморокам.

С одной стороны, такой режим дня неплох. Отработал несколько часов — и свободен.

Вот только именно это меня и беспокоило. Основная часть нашей группы будет моложе меня: ребята лет четырнадцати-пятнадцати, только что окончившие семилетку. После утренней работы их отпустят, они пообедают и до самого вечера будут предоставлены сами себе. Ученики техникума ещё не настолько взрослые, чтобы самостоятельно придумать себе занятие, и слишком энергичные, чтобы спокойно просидеть полдня без дела.

Дай пятнадцатилетнему парню свободные шесть-семь часов, компанию таких же приятелей — и к вечеру обязательно найдётся приключение. Сначала полезут на речку, потом кто-нибудь раздобудет выпивку, затем появится идея проверить на прочность колхозных парней и так далее. Идей в головах у подростков гораздо больше, чем я мог придумать.

Поэтому меня больше всего интересовало не то, как мы будем ломать табак, а чем занять эту ораву после работы. Хорошо бы организовать спорт, какие-нибудь соревнования, самодеятельность или что-нибудь в этом роде. Лишь бы у ребят было занятие и ощущение, что день ещё не закончился.

Пойти попросить у Бориса тексты песен, что ли? Он много их знает и всё ещё переживает, что гитару забрали вместе с конфискованным имуществом. Но песен и самодеятельности хватит на три-четыре вечера в колхозе. Нужно ещё что-то придумать.

Обязательно возьму с собой материалы для стенгазеты. Ничего, не обеднею, если куплю несколько листов ватмана. Или у тёти Нины выпрошу. Буду выпускать стенгазету с сатирой и юмором по итогам работы студентов в колхозе. Обычно это работает лучше, чем прямая критика: посмеялись над собой и уже не так хочется повторять собственные промахи.

Купить мяч и организовать вечерами футбол? Идея неплохая. Но я тут же вспомнил, что, в отличие от раздельных школ, в техникуме с нами будут учиться и девушки. Значит, нужен волейбольный мяч. Вместо сетки можно натянуть обычную верёвку между деревьями, а площадку разметить колышками. Верёвка и для сушки постиранной одежды пригодится. Значит, добавляю её в список покупок.

По воскресеньям в колхозах обычно привозят кино. Одной заботой меньше. Но всё равно свободных вечеров останется слишком много.

Можно устраивать просто чаепития. Чай я и так собирался купить, но добавлю к нему бабушкино варенье. Пожалуй, стоит взять килограмма три-четыре пряников — подкормлю народ. И кускового сахара захватить. Такие посиделки тоже во многом полезны: люди разговаривают, знакомятся, перестают разбиваться на отдельные компании. Глядишь, и меньше будет желания искать приключений на стороне.

Комсорга, скорее всего, тоже будем выбирать уже там, в колхозе. Как пить дать, это мероприятие окажется обязательным, а следом потянутся комсомольские собрания. Примерно два за полтора месяца провести наверняка придётся.

Отчего-то я был уверен, что роль комсорга достанется мне. По крайней мере, я приложу к этому усилия. Кому надо, моё личное дело уже изучили. Медалист, комсорг класса, старше основной массы первокурсников. Чем не идеальный кандидат?

Для всего этого потребуется тетрадь. Лучше взять парочку и запас пишущих принадлежностей. Свою авторучку, подаренную мамой в день выпуска, пожалуй оставлю дома. Всё равно протоколы начисто буду переписывать уже в Краснодаре.

Очень надеюсь, что вместе с нами поедут опытные преподаватели и они тоже придумают, чем занять молодёжь.