Новогодние каникулы пролетели как один день, оставив после себя горы расчищенного у аптеки снега. Мама сшила обновку на «Зингере», Беловы поселились в маленькой комнате возле кухни, а мне выделили ту, что была побольше. Правда, и мебели туда снесли немало: заволокли диван, поставили один шкаф, все три комода, два из которых принадлежали Анне Ивановне, и заполнили их вещами, хранившимися до этого на чердаке.

Мама сначала хотела отдать эту комнату Беловым, но они сами отказались. Борькина мама ночевала дома очень редко — обычно дежурила в яслях. Днём ей нужно было спокойно отсыпаться. И как тут поспишь, если Борис ходит или занимается?

Гораздо удобнее оказалось, когда мы учились с ним вместе: сидели за одним столом, разбирали задания и никому не мешали в той комнате, что стала моей. В феврале Борис собирался увольняться с работы и идти учиться в ДОСААФ — на шофёра третьей категории. Конечно, сначала ему пришлось пройти медкомиссию. Будущих призывников отправили на первоначальную приписку. По словам Бориса, врач долго его крутил: заставил приседать, послушал сердце, проверил зрение и наконец вывел в карточке: «Годен. Сухопутные войска».

Проблема возникла, когда очередь дошла до какого-то капитана. Тот придирчиво изучал биографию Бориса. Военкомат — не то место, где можно было написать, что родители развелись, а о местонахождении отца ничего не известно. Пришлось излагать правду: отец осуждён по статье 58−10.

Ожидаемо, капитан решил отказать Борису в возможности учиться в ДОСААФ.

Ну-ну… Зря я, что ли, с Борькой репетировал перед зеркалом различные эмоции на все случаи жизни, подробно инструктируя его, как держаться в нужный момент? Подобную ситуацию я предвидел и заранее настроил друга на то, что будущее в его собственных руках. Нужно было убедить капитана — и получить своё.

Борька получил. Потом рассказывал мне, как именно это провернул.

— Сделал шаг назад, уронил голову на грудь, а потом ка-а-ак посмотрю на него. В глазах — преданность делу Ленина-Сталина, на ресницах — честная комсомольская слеза. Голос на полтона ниже, чтобы с хрипотцой, как у Черкасова в «Сталинградской битве». «Товарищ капитан, — говорю, — отец оступился, но я-то комсомолец!»

— А-а-артист, — похвалил я. — Только такое говорить можешь мне и больше никому.

— Что ж я не понимаю, — согласился Борька.

В классе он постепенно возвращал свои позиции. Медленно, но уверенно обаяние работало в его пользу. Не знаю, забыли бы в конце концов одноклассники об аресте Борькиного отца, но тут случилась новая, очень похожая история — и уже с отцом Лёньки Радченко, нашего комсорга.

Отца Лёньки, профессора Кубанского медицинского института, взяли под белы ручки прямо посреди лекции. Вменяли ему статью 58−7 — вредительство. По школе поползли слухи: якобы на кафедре профессора сознательно ставили партийным чиновникам неправильные диагнозы, а советских граждан травили неверными дозировками лекарств.

Ситуацию для Лёньки осложняло и то, что его мама, Софья Марковна, была еврейкой. Само по себе это, конечно, не делало человека виновным ни в каком преступлении. Но в начале пятьдесят второго года происхождение уже могло стать поводом для подозрений и пересудов. В стране уже вовсю раскручивалась кампания против «безродных космополитов», и люди привыкли искать за каждым арестом какой-то тайный заговор.

Теперь в коридорах школы от Лёньки Радченко шарахались, как от чумного. На переменах вокруг нашего обычно весёлого и деятельного комсорга образовался вакуум: парни, которые ещё вчера заглядывали ему в рот, теперь старательно обходили стороной.

На большой перемене Лёнька одиноко стоял у окна, глядя на засыпанный снегом школьный двор. Я посмотрел на Борьку. Тот сжал кулаки, шумно выдохнул и, не говоря ни слова, уверенно зашагал через пустой коридор прямо к Радченко.

Борис, как никто другой в этом классе, знал, каково это: когда твой мир рушится за одну ночь, а вчерашние друзья вдруг начинают смотреть на тебя как на человека, от которого лучше держаться подальше.

— Ты держись, — как мог подбодрил он Лёньку.

— Жизнь она долгая. Многое изменится, — добавил я для комсорга и, заметив недоверчивый взгляд парня, у которого рухнуло буквально всё в жизни, не удержался и добавил: — Вспомни мои слова в начале марта 1953 года.

Экстренное общешкольное комсомольское собрание назначили на вечер четверга. Актовый зал одиннадцатой школы, ещё помнивший новогодний запах хвои, теперь наполнился совсем по другому поводу. На сцене за длинным столом сидел президиум во главе с хмурым завучем и представителем райкома комсомола. Сам зал был заполнен учениками восьмых, девятых и десятых классов.

Школьное партийное руководство решило объединить два «дела о потере политической бдительности» в одну показательную разборку.

Начали с малого.

На сцену вызвали испуганного, шмыгающего носом пацана из восьмого «Б» — Сашку Ковалёва. Его провинность в пятьдесят втором году тянула на государственное преступление: Саша завернул грязные коньки в старый номер газеты «Правда», да так неудачно, что лезвие прорезало портрет вождя. Классный руководитель проявила бдительность, донесла директору, и вот теперь пацану пришлось держать ответ.

— Ковалёв проявил политическую слепоту и кощунство! — гремел со сцены представитель райкома. — В то время как американские империалисты разжигают войну в Корее, этот так называемый комсомолец глумится над образом товарища Сталина!

Зал молчал, втянув головы в плечи. Сашка тихо шмыгал носом и размазывал слёзы по щекам.

Проголосовали единогласно: исключить из рядов ВЛКСМ.

Для пацана это означало гораздо больше, чем просто потерять комсомольский билет. В его возрасте такое решение могло серьёзно осложнить дальнейшую учёбу и закрыть многие возможности. На мальчишку ставили клеймо — и все это прекрасно понимали.

Восьмиклассник был лишь разогревом перед главным блюдом. Когда Сашка сошёл со сцены, завуч зачитала:

— Слушается дело комсорга десятого «Б» класса Леонида Радченко.

Лёнька поднялся на сцену спокойным шагом. Его отец, профессор Кубанского медицинского института, уже неделю сидел в подвалах МГБ, а теперь настала очередь сына держать ответ перед организацией. Ему ставили в вину, что он «скрыл от комсомольской организации происхождение матери» и «потерял классовую бдительность».

— Радченко! — завуч смотрела на него сквозь толстые стёкла очков с неприкрытой злостью. — Твой отец оказался врагом советского народа, занимался вредительством в лечебном деле! Отвечай организации: знал ли ты о том, чем занимался твой отец? Почему молчал? Почему не сообщил обо всём комсомольской организации? Готов ли ты публично осудить поступки отца?

Борька сидел белый как мел, явно вспоминая себя на таком же собрании. Он, как никто другой в этом классе, понимал, что сейчас Лёньку заставляют сделать страшный выбор: отмежеваться от собственного отца или самому оказаться под подозрением.

Лёнька, конечно, высказал отцу публичное порицание, признал, что должен был проявить больше бдительности, и заявил, что полностью доверяет органам, которые ведут следствие. Но много и красивых слов, как это сделал Борька на подобном собрании, сказать не смог. Да и ситуация у него была не в пример сложнее. Одно дело, когда твой отец, выпив в компании, рассказал анекдот, да обсудил что-то там по сельскому хозяйству, и совсем другой вариант, когда речь заходит о здоровье уважаемых граждан. «Дело врачей» ещё не прозвучало с трибун, но я уже видел все предпосылки к тому, что скоро начнут сметать и сажать докторов.

Леонида исключили из комсомола. Единогласно.

Да, я поднял руку. И Борька тоже. Как и все остальные.

Десятый «Б» остался без комсорга, и вопрос о новом вынесли на обсуждение уже на следующий день.

Нас собрали сразу после шестого урока прямо в классе. Атмосфера была гнетущей: парта Лёньки Радченко пустовала. За учительским столом сидел Семён Петрович — наш классный руководитель, преподаватель истории и Конституции СССР, — а рядом с ним тот самый парень из райкома. Ему нужно было срочно закрыть «прорыв в идеологической работе» и отчитаться наверх.

— Товарищи комсомольцы, — начал представитель райкома. — Позорное пятно с одиннадцатой школы мы смыли. Но десятый «Б» не может оставаться без руководства. Нам нужен человек с безупречной анкетой, отличник, делом доказавший верность идеалам. Семён Петрович рекомендует кандидатуру Валентина Жерикова.

Я внутренне усмехнулся. Мой взрослый аналитический ум ещё вчера просчитал этот ход и предложение сюрпризом не стало. Для Семёна Петровича и для райкома я был почти идеальным вариантом.

Мать — отличница-педагог, беспартийная, но загруженная общественной работой. Отец умер от чахотки ещё в тридцать седьмом. Умер не в подвалах НКВД, а на трудовом фронте: его, передовика, тогда торжественно, с оркестром хоронил весь гигант «Двигательстрой».

С такой анкетой в пятьдесят втором году я действительно выглядел подходящей кандидатурой. Мало ли чей отец завтра окажется не тем человеком, за которого его ещё вчера принимали? В наше время старая поговорка «от сумы да от тюрьмы не зарекайся» заиграла новыми красками.

— Какие будут мнения? — спросил Семён Петрович, обводя взглядом притихший класс.

Борька Белов посмотрел на меня круглыми от удивления глазами и первым вскинул руку:

— Жериков потянет!

— Кто за то, чтобы избрать Валентина Жерикова секретарём комсомольской организации десятого «Б»? Прошу голосовать.

Лес рук взметнулся вверх за секунду. Я тоже поднял руку за себя.

— Единогласно, — зафиксировал райкомовец, пряча ведомость в портфель. — Поздравляю, товарищ Жериков. Помни об ответственности.

Встав, я сдержанно поблагодарил класс за доверие.

Однако не все преподаватели отнеслись к моему назначению положительно.

Наш физик, Эдуард Аристархович, человек с на редкость мелочным и скверным характером, и раньше-то меня не жаловал, а тут словно с цепи сорвался. В его понимании шестнадцатилетний выскочка никак не мог быть комсоргом.

Первым звоночком стала итоговая контрольная по оптике. Я выполнил все задачи идеально — взрослые мозги щёлкали школьную программу как орехи. Каково же было моё удивление, когда в журнале напротив моей фамилии появилась жирная тройка.

— Позвольте, Эдуард Аристархович, — я подошёл к столу после уроков, сохраняя ледяное спокойствие. — За что три балла?

— За небрежность, Жериков, — физик брезгливо, двумя пальцами протянул мне листок с контрольной. — Советский комсомолец должен быть образцом аккуратности, а у тебя не работа, а свинарник.

Посмотрев на лист, я едва удержал лицо. Нижняя половина, где шёл чистовой вывод формулы, была залита уродливой фиолетовой кляксой — причём оттенок был немного не тот, каким писал я. Физик явно нарочно капнул туда, пока проверял работу, а потом просто перечеркнул правильный ответ.

Оставлять это так я не собирался. Я шёл на золотую медаль, и любая лишняя тройка могла серьёзно ударить по моим планам. Прямо на перемене написал заявление на имя директора школы и отнёс ему. К моему сожалению, директор разбираться не захотел, как и принимать от меня жалобу. Не удивлюсь, если подобные заявления ему приносили по нескольку штук за неделю.

— Полно тебе, Жериков, — директор отодвинул бумагу в сторону. — Эдуард Аристархович заслуженный педагог. Перепишешь следующую работу на «отлично» — и конфликт исчерпан.

Но переписать мне никто не дал.

На следующем же уроке физик вызвал меня к доске по термодинамике. Он цеплялся к каждой формулировке, требовал слов и определений, которых в утверждённом школьном учебнике не было, и с видимым удовольствием вывел в журнале двойку.

До мартовских каникул оставалось всего три недели. Жаловаться директору было бесполезно.

С точки зрения человека двадцать первого века то, что я задумал сделать дальше, было натуральным, чистокровным доносом. Вот только я прекрасно понимал: либо найду способ остановить преподавателя, либо эта старая гнида действительно загубит мне будущее.

Эдуард Аристархович на уроках частенько заглядывал в старый немецкий курс физики Мюллера, изданный ещё до революции. Само по себе это преступлением, конечно, не было. Хотя это как преподнести и подать.

Вечером после работы я написал подробное заявление на имя начальника КрайОНО — краевого отдела народного образования. Текст составил по всем канонам сталинского канцелярита: «…сознательно игнорирует утверждённые советские учебные программы», «пытается протащить в преподавание чуждую идеалистическую физику буржуазных авторов», «предвзято относится к комсомольскому активу и занижает оценки».

Последняя формулировка была, конечно, обо мне. Если уж жаловаться, то жаловаться нужно было не на кляксы, а на идеологическую диверсию.

Копию заявления я лично отнёс в райком ВЛКСМ. К ней приложил лист с контрольной работой.

Эффект превзошёл все ожидания.

Уже во вторник на урок физики без предупреждения явилась инспектор КрайОНО вместе с завучем. Эдуард Аристархович, увидев комиссию, мгновенно растерял всю свою прежнюю спесь.

Инспектор не вмешивалась, просто сидела, слушала и делала пометки. А в конце урока завуч указала Эдуарду Аристарховичу «на методологические недостатки в работе», а также мне разрешили в индивидуальном порядке пересдать комиссии все неудовлетворительные оценки. В комиссии были завуч, инспектор и сам Эдуард Аристархович.

Можно сказать, что отличную оценку по физике я выгрыз зубами.

Наконец на улицах Краснодара вовсю запахло цветущей сиренью, а вечно грязные лужи на Карасунах окончательно подсохли. Потом был радостный, кумачовый Первомай с обязательной демонстрацией, а на Девятое мая — торжественные речи и минута памяти. В конце мая мы всем классом сходили на Привокзальную площадь — смотреть на торжественное открытие нового здания железнодорожного вокзала Краснодар-1.

На фоне старых, изувеченных войной домов вокзал в стиле сталинского ампира казался настоящим дворцом.

Потом был последний звонок, и наступили выпускные экзамены. Самый первый, по традиции, — письменное русское сочинение. На него отводилось без малого шесть часов.

Целый месяц до этого мама третировала нас с Борисом нещадно. Нина Матвеевна Жерикова преподавала русский язык и литературу в третьей женской школе. Она прекрасно знала всю подноготную и номенклатуру ГОРОНО, примерно просчитывала возможные темы и гоняла нас по ним до седьмого пота. Особо налегали на «Молодую гвардию» Фадеева. На дворе стоял пятьдесят второй, и в школьную программу как раз внедрили новую, свежепереписанную редакцию романа. Старую книгу, где Фадеев «недостаточно ярко отобразил руководящую роль партии», изъяли из всех библиотек, а за цитирование прежнего текста на экзамене можно было сразу схватить «неуд».

— Валя, ну что ты пишешь как сухарь! — выговаривала мама, сердито стуча карандашом по столу. — Образ Олега Кошевого в новой редакции должен дышать партийным руководством! Ну-ка добавь пафоса, напиши про стальной характер коммунистов-подпольщиков, про мудрую волю ЦК! Переписывай абзац!

Я вздыхал и исправлял текст. Мой разум человека из двадцать первого века бунтовал против этой идеологической шелухи, но спорить с мамой Ниной было делом бесполезным.

И вот он — день первого экзамена. Актовый зал школы № 11.

Парты расставлены в шахматном порядке, с огромного парадного портрета на стене сурово и внимательно смотрит товарищ Сталин.

Николай Воронов ободряюще хлопнул меня по плечу. Он, как секретарь школьного комсомола, заметно нервничал за показатели всей организации.

У окна на первый ряд уселся Герман Лужской, с привычным выражением высокомерия на лице. Наверняка его отец, крупный партийный чин, уже разузнал темы сочинений через свои каналы в КРАЙОНО.

Фитиль-Самарин тоже сел в первом ряду. Невозмутимо разложил на парте запасные стальные перья «Звёздочка», похоже он совсем не волновался. Не то темы знал, не то был уверен в своих силах. Борька Белов занял место позади меня. Подмигнув, он одними губами прошептал: «Прорвёмся».

На часах пробило ровно девять. Директор школы под присмотром инспектора торжественно вскрыл запечатанный тёмно-коричневым сургучом конверт. Ассистенты тут же вывели мелом на доске три темы. Первая — по Пушкину. Вторая — «Образ Павла Корчагина — пример для советской молодёжи». А вот третья тема заставила меня внутренне улыбнуться: «Тема социалистического труда в послевоенной советской литературе».

«Ну, мамочка, спасибо тебе!» — мысленно поблагодарил я.

Эту коварную тему мама Нина разложила мне по полочкам буквально за два дня до экзамена. Она тогда допоздна заставила нас с Борей сидеть над романами Василия Ажаева «Далеко от Москвы» и повести Галины Николаевой «Жатва». Мама со всей строгостью вдалбливала в наши головы готовые конструкции. Заставила меня вызубрить наизусть цитаты о самоотверженности советских инженеров, строящих нефтепровод в тайге, и выписать тезисы о стахановском движении на кубанских колхозных полях.

Проверяющие из ГОРОНО обожают, когда школьники связывают литературу с четвёртой пятилеткой и восстановлением страны. Я тогда поворчал немного на мамин энтузиазм, а сейчас у меня в голове лежал идеальный, выверенный до запятой план сочинения с цитатами о «трудовом подвиге простого советского человека».

Я бережно расправил выданный лист со штампом, положил под руку промокашку и аккуратно вывел каллиграфическим почерком: «Экзаменационная работа по литературе ученика 10-го класса „Б“ Жерикова Валентина…».

Самый первый и самый важный бой за золотую медаль начался безупречно.