Чекист наклонился и спросил:

— Где проживают Рыбаковы? Быстро говори.

Описать гамму чувств, промелькнувшую у меня в голове, я просто не могу. Это был коктейль из липкого страха, эгоистичного стыда и внезапного облегчения. Ноги мгновенно стали ватными, в ушах зашумело. Беловы ни при чём! Моя мама и бабушка вне опасности! По крайней мере, сегодня. Прямо сейчас эти люди с автоматами пойдут ломать жизнь другим людям.

Правда, понятые им всё-таки понадобились. Маму и бабушку настойчиво, не терпящим возражений тоном попросили поприсутствовать. Я же остался один и не находил себе места.

Примерно через час до меня дошло, что Борис с матерью в своём флигеле сейчас тоже сходят с ума от неизвестности. Ведь они наверняка решили, что пришли за ними. Накинув куртку и сунув босые ноги в галоши, я вышел на террасу, где стоял боец с автоматом.

— Дяденька, мне в уборную невтерпёж, — соврал я, кивнув в сторону двора.

Служивый молча повёл стволом в сторону, разрешая пройти. Наверное, решил, что пацан просто обосрался от страха перед чекистами. Впрочем, в тот момент он был не так уж далёк от истины.

В туалет я, конечно, не пошёл. Пригибаясь в тени дома, прошёл за угол и поскрёбся в зашторенное окно Беловых. Борис высунулся моментально — бледный от страха. Я прижал палец к губам и шёпотом пересказал ему происходящее:

— Борька, тихо. Это к Рыбаковым. За их Веркой пришли. Вам не стоит переживать, сидите спокойно.

Борис кивнул и закрыл створку. Я же поспешил обратно в дом.

Мама с бабушкой вернулись только под утро, когда небо над Краснодаром уже начало сереть. Мама вошла как тень, и бессильно опустилась на диван, даже не сняв наброшенного на плечи пальто. Лицо у неё было бледным, руки мелко дрожали. Бабушка сразу ушла в угол помолиться, беззвучно шевеля губами.

— Мам… — я сел рядом и накрыл её ледяные ладони своими. — Что там было?

Мама вздрогнула, испуганно посмотрела на зашторенное окно, а потом заговорила сиплым шёпотом, от которого у меня мурашки поползли по спине:

— Они её прямо в халате выволокли, Валь… В ночной сорочке и байковом халатике. Лена плакала, совала им её пальто, зимние ботинки… А этот, старший, в кожаном, только отпихнул её. Сказал: «Во внутренней тюрьме обувь выдадут, гражданка. Отойдите от подследственной». Так босую по морозной земле до машины и повели…

Пальцы матери крепко, до боли впились в мои рукава.

— Обыск был. Мы у дверей стояли, пошевелиться боялись. Сотрудники с автоматами всё вверх дном перевернули. Подушки распарывали, пух по всей комнате летел, как снег… Всё искали что-то. Бумаги какие-то, тетради. Старший Верку к стене прижал и шипит: «Какие документы вынесла? Кому передала?» А она плачет, клянётся, что ничего не брала…

Мама замолчала, всматриваясь куда-то мимо меня, словно заново видела эту картину.

— Она в Москве, оказывается, на Лубянке, стенографисткой работала. На допросах сидела, каждое слово записывала. Этот опер протокол ей под нос суёт и говорит: «Вы, Рыбакова, подписку о неразглашении давали? Давали. Секретные методы работы ведомства видели? Видели. А потом рапорт на стол — и сбежать вздумали? Из МГБ, Рыбакова, только на кладбище увольняются».

Мама перешла на совсем едва различимый шёпот:

— Верка кричать начала… Наверное, со страху. Кричит ему: «Да плевать мне на вашу подписку! Не могу больше! Не могу писать, когда людей бьют до полусмерти!* Когда они кровью на мои бланки плюют! Я спать не могу, мне эти крики каждую ночь снятся!» Господи, Валя… Опер её по лицу наотмашь ударил, она на пол упала, весь халат в пуху… А он повернулся к нам и говорит: «Гражданочки-понятые, занесите в протокол: подследственная Рыбакова распространяет злостную антисоветскую клевету в отношении органов государственной безопасности».

Из глаз мамы брызнули слёзы.

— А я ручку взять не могу. Пальцы ходуном ходят. Чернила прямо на бумагу капают, а этот опер смотрит на меня своими мёртвыми глазами и молчит… Валичка, сынок, — мама притянула меня к себе, обняла за шею и разрыдалась. — Сынок, умоляю тебя, молчи. Нигде, никому ни единого слова! Ты видишь, что они делают?

Утром мы с Борисом по пути в школу обсудили происшествие. Я всё не мог понять, почему за арестованными приходят именно ночью.

— Так ведь спят все, застают врасплох, — негромко, косясь на редких прохожих, ответил Борька. На его лице отчётливо читался страх: его собственная семья уже пережила конфискацию и ночной визит МГБ. — Ни крик поднять не успеешь, ни в окно выпрыгнуть. Да и соседи не увидят, шума меньше.

Я промолчал, соглашаясь, что человека, выдернутого из постели, сонного, полуодетого, окружённого людьми в форме, легко было заставить почувствовать себя беспомощным ещё до того, как за ним закрывалась дверь камеры.

Как теперь изменится жизнь родителей Веры? Само клеймо «семья врага народа» в 1951 году — это приговор всему. Будут проблемы с работой, знакомыми, соседями. Друзья перестанут здороваться, знакомые побоятся протянуть руку для пожатия. После того, что мы услышали ночью, я не мог отделаться от мысли: а вдруг очередь когда-нибудь дойдёт и до нас? Вдруг решат, что мы с Рыбаковыми слишком близко знакомы?

Каким же разительным был контраст между ночными событиями и обычной школьной жизнью. В одиннадцатой школе полным ходом шла подготовка к новогоднему празднику, который проходил под присмотром комсомольской организации, и от каждого класса ждали своей программы — не просто весёлой, а обязательно содержательной и «высокоидейной». Но пацаны есть пацаны, и даже в суровом пятьдесят первом умудрялись превратить казённые рамки в настоящее зрелище.

Коля Воронов дневал и ночевал в пионерской комнате, координируя подготовку. Поскольку школа была мужской, главной интригой оставался вопрос: разрешит ли райком комсомола совместный вечер и удастся ли пригласить девчонок из женской тридцать шестой или двадцать восьмой школы? Власть на такие мероприятия смотрела строго: если вечер проводился совместно, состав участников и порядок допуска вполне могли заранее согласовываться с руководством школы и комсомольской организацией.

— Так, десятый «Б», от вас нужен бронебойный номер, — перехватил нас с Борькой Николай в коридоре у расписания. — Лужской со своим десятым «А» готовит хор. Будут петь «Гимн демократической молодёжи». Хотите утереть им нос?

Боря, который после ноябрьских событий заметно притих и держался в тени, при этих словах впервые за долгий месяц расправил плечи. Глаза его блеснули прежним огоньком.

— Будет тебе номер, Коля, — пообещал я. — Мы устроим им такое, чего одиннадцатая школа ещё не видела. Будем ставить сатирическое обозрение с фокусами и элементами эксцентрики!

И мы действительно не подвели. На новогодний праздник собралась вся школа, а на лучших местах в центре разместились приглашённые отличницы из женских школ. Девчонки в строгих коричневых платьях и накрахмаленных белых фартуках шушукались, поглядывая на наших пацанов.

Стоя за тяжёлой бархатной кулисой, я прижимал к груди жестяную коробку с моими «химическими секретами». Рядом переминался с ноги на ногу Борька. Сейчас он напоминал сжатую пружину.

— Ну что, Хадыжа, не подведём маму Нину? — шепнул он, нервно поправляя пиджак.

— Не подведём, артист. Главное — держи дистанцию от чашки, когда я дам отмашку, — ответил я.

Перед нами выступал десятый «А». Герман Лужской, выстроив своих комсомольцев в ровную струнку, лично дирижировал хором. Они пели «Гимн демократической молодёжи». Пели правильно, чисто, парадно, я бы даже сказал «политически верно». Фитиль-Самарин на первом ряду согласно подпевал. Зал аплодировал вежливо, но без восторга. Это было скучно для новогоднего выступления.

— А теперь, — объявил Воронов, выйдя к микрофону, — сатирическое обозрение десятого «Б» класса!

Зал притих.

Борька выскочил на сцену и запел куплеты, которые мы сочиняли при помощи моей мамы. Первый куплет он посвятил прогульщикам:

Кто урок проспал с утра —

Тот герой у нас едва!

А дневник откроешь — пусто:

Ни одной отметки грустной!

По залу прошёл смех. Борька выдержал паузу и тут же взял следующий куплет — про любителей покурить за школьным сараем:

Кто дымит за школой тайком,

Тот считает себя мужиком.

Только кашляет громко потом —

Вот и весь разговор о таком!

На этот раз засмеялись уже громче. Несколько старшеклассников в первых рядах переглянулись. Третий куплет достался тем, кто любил на уроках смотреть в окно вместо того, чтобы слушать учителя:

На уроке тишина,

А у Васьки — жизнь одна:

То он смотрит на ворону,

То мечтает о футболе.

Борька специально сделал серьёзное лицо, будто выступал на настоящей сцене, и зал окончательно оживился.

Самарин судорожно полез в карман за своим блокнотом, но остановился, похоже, ничего крамольного в куплетах не нашёл. Прогульщики, курильщики и лентяи формально были объявлены врагами исключительно школьной дисциплины.

— И новогоднее чудо! — провозгласил Борька, делая театральный пасс руками в сторону тёмного угла сцены, где на табуретке стояла моя фарфоровая чашка. — Рассеем туман серости и лени!

Это был мой выход. За кулисой я приготовил нехитрый химический фокус. Всё получилось секунда в секунду: в чашке вдруг вспыхнуло яркое пламя, а следом поднялось густое облако белого дыма.

В зале ахнули.

Борька эффектно взмахнул руками, отступил на шаг и торжественно произнёс:

— Вот что бывает, товарищи, когда к науке подходишь без лени!

Зал взорвался аплодисментами.

Дым красивыми клубами поплыл над сценой, окутывая Борьку, точно мага. Девчонки улыбались, пацаны были менее сдержанными — орали во всё горло и топали ногами. Это был абсолютный, безоговорочный триумф.

Борька раскланялся под грохот аплодисментов. На этой сцене, в лучах прожекторов и клубах моего химического дыма, он снова был королём. Когда мы убрали реквизит и вышли за кулисы, к нам подошёл Николай Воронов и молча пожал руки.

И снова — как страшный контраст этому яркому веселью — то, что происходило у меня дома буквально за стеной.

Дядю Витю тоже арестовали, но через три дня отпустили. Вернувшись, он рассказал, что Вере предъявили обвинение по статье 58−1'а' — измена Родине, скорее всего дадут двадцать пять лет и конфискуют имущество. Поскольку собственного жилья у неё не имелось, конфисковывать было особенно нечего. Деньги у Рыбаковых, наверное, забрали ещё во время обыска, но я этого не знал наверняка. Мама строго-настрого запретила мне даже подходить к соседской двери.

Бабушка всё же поговорила с дядей Витей. Он принёс из отделения бумагу, в которой сообщалось, что его вместе с женой высылают в отдалённый район Сибири сроком на пять лет под надзор органов МГБ как членов семьи изменницы Родины.

В те годы подобные решения в отношении членов семей осуждённых за измену действительно применялись. Но это не означало, что родственников каждого арестованного автоматически отправляли в ссылку. Для этого существовало отдельное решение органов. В данном случае оно уже было принято.

На сборы Рыбаковым дали всего сутки. Никаких пассажирских поездов и удобств, разумеется, не полагалось. Им велели явиться на товарную станцию Краснодар-2 к назначенному часу с вещами. В дорогу разрешили взять только самое необходимое — тёплую одежду, одеяла, немного посуды и еды. Весь их нехитрый скарб уместился в два связанных узла и старый чемодан. На новом месте им предстояло начинать жизнь с абсолютного нуля, под присмотром коменданта.

Стыдно признаться, но мы даже не высунулись из комнаты их проводить. Только в окно, сквозь узкую щель между занавесками, смотрели, как Рыбаковы уходили. Бабушка крестилась и что-то тихо бормотала себе под нос.

Ей-богу, я и сам был готов молиться, чтобы эта «рука правосудия» обошла нашу семью стороной.

Впрочем, жизнь брала своё, и за предпраздничными хлопотами гнетущие мысли постепенно отступили — Новый год наступил уже через два дня. Мы посидели вместе с Беловыми, скромно отпраздновали, пожелали друг другу всего самого хорошего. Моим женщинам я преподнёс шикарный подарок — швейную машинку. Мама сразу загорелась идеей за время зимних каникул сшить себе что-нибудь к началу новой четверти.

В прошлой жизни кубанская зима ассоциировалась у меня исключительно со слякотью и дождём. В начале пятидесятых климат явно отличался не в лучшую сторону. Краснодар вдруг занесло снегом так, что дворы и улицы основательно завалило. Работы по расчистке тротуара возле аптеки мне, конечно, прибавилось. Зато в школу теперь ходить не нужно было, и махать лопатой я приноровился с самого утра.

А третьего января, точно как снег на голову (чтоб его, этот снег!), к нам заявился Иван Михайлов. Медведь приехал в гости из Хадыженска, ввалился во двор, таща на плече мешок с картошкой. Вещей у него было немного — всего один скромный чемодан. Зато помимо картошки Иван приволок сушёных грибов, кусок домашнего сала и банку солёных огурцов.

— Это вам от матери, — пояснил он, сваливая всё добро на кухне.

Баба Лиза только руками всплеснула. Для неё такой подарок был куда ценнее любых гостинцев из магазина. Картошка зимой — уже половина обеда, сало можно было пустить в дело хоть на неделю, а сушёные грибы бабушка сразу начала прикидывать, в какой суп их лучше бросить.

Прибавлению рабочей силы баба Лиза обрадовалась. Тут же сообщила, что место для ночёвки имеется, только расчистить его сначала нужно. Мы решили, что вполне можем временно перебраться в комнаты Рыбаковых. Дом ведь всё равно принадлежал маминым двоюродным сёстрам, а после высылки соседей их половина оставалась пустой. Хозяйки, насколько я понимал, возражать не будут.

Правда, в комнатах Рыбаковых царил полный разгром. В той, что больше по размеру, по полу толстым слоем лежали перья из распоротых подушек, повсюду валялись какие-то вещи. Но для того и нужны были помощники.

Медведя история с арестом соседей ничуть не испугала. Я, для проверки, так сказать, его характера, ещё и про Бориса рассказал. По настоянию мамы, Анна Ивановна с сыном пока переберутся из времянки в небольшую комнату. Их жилище снегом занесло так, что до двери добраться непросто.

Естественно, приезду Ивана обрадовались и Толик с Мишкой. Забросали его вопросами. Михаилу Иван передал письмо от родителей и немного денег. На Толика посмотрел грустно и сообщил:

— Твоя мать на днях девочку родила. Велела тебе весной возвращаться домой — огород копать некому.

— От кого родила? — задал вопрос Толик.

Медведь потупил взгляд, пожал плечами, но всё же добавил:

— От кого-то с буровой.

— Толя, никуда ты не поедешь, — поспешил я вмешаться. — У тебя старший брат есть. Сёстры твои уже большие. Сами вскопают.

Потом сообразил, что аргументов маловато, и стал перечислять, от чего помощь Толика там не нужна. Мать на него не тратится: обувь покупать не нужно, кормит его государство, учёба идёт. А дома придётся снова становиться лишним ртом. Раз уж он решил стать лётчиком, то не стоит рушить себе жизнь.

Управившись с уборкой, мы дружно пошли гулять. Медведь уверил пацанов, что уже стемнело, поэтому вряд ли поблизости найдётся патруль. А если всё-таки появится — успеем убежать.

Выйдя со двора, мы направились к перекрёстку Калинина и Коммунаров. Если спуститься немного вниз по склону, там начиналась низина с небольшим водоёмом, одним из многочисленных заболоченных участков старого русла Карасунов. Летом здесь шумел камыш, квакали лягушки и стояла тяжёлая влажная духота, а зимой всё превращалось в настоящий снежный полигон для местной детворы.

В тот день народу на склоне собралось — казалось, пол-Краснодара! Мальчишки из соседних дворов гоняли по льду на самодельных коньках, примотанных верёвками прямо к валенкам, а те, кто постарше, штурмовали крутой склон на деревянных санях с железными полозьями.

Мы носились, толкались, падали в снег и снова лезли наверх. Мороз щипал щёки, валенки быстро покрывались снегом, а от крика и смеха вокруг стоял настоящий гвалт.

Позабылись все тревоги и неприятности. Я снова был мальчишкой, дорвавшимся до зимы и игр с друзьями.

* * *

* Реальная история, рассказанная мне читательницей Авророй, про свою маму. Нестерова Людмила Александровна работала в начале 50-х годов стенографисткой, присутствовала на допросах (когда людям иглы под ногти вгоняли и прочие пытки устраивали), не выдержала, уволилась. За ней приехали, арестовали и посадили в тюрьму. Правда, там уже вскоре умер Сталин, начались «чистки», и в заключении она пробыла всего полгода.