В воскресенье Мишка и Толик, как обычно, пришли к нам на Калинина. Конечно же, первым делом они спросили о моих новых соседях, которым помогали с переездом. Решив, что стоит быть честным, я кратко и без прикрас выложил всё, что произошло с Борькой Хмелем. Рассказал про арест его отца, про обыск на Кирова и про то, как в среду на комсомольском собрании нам пришлось выдержать настоящий бой.

Здесь важно понимать, что пацанам нет ещё и пятнадцати лет. В таком возрасте психика особенно податлива. Подросток впитывает правила, которые устанавливают взрослые, и не всегда умеет отделять собственное мнение от того, что ему постоянно повторяют дома, в школе, по радио. Тем более когда слова «враг», «предатель», «бдительность» звучали отовсюду и воспринимались как истина. Пацаны вполне могли испугаться. Но точно так же они могли запомнить совсем другое. Именно это я им и постарался донести.

Мишка выслушал меня молча, только желваки на его скулах заходили ходуном, а кулаки так сжались, что побелели костяшки. Он сам был из хадыженской рабочей семьи и цену людскому горю знал отлично.

— Ну и шкуры же этот твой Лужский с Фитилём, — процедил Мишка, глядя в окно на серый ноябрьский туман. — Борька парень мировой, мы же вместе немецкий грузовик тащили… Валь, ты скажи, чем помочь? Борьке сейчас плечо нужно.

— Поможем, Мих, обязательно поможем, — ответил я, благодарно кивнув. — Мы своих не бросаем.

Чтобы хоть немного сбить тяжёлое напряжение, я повернулся к Толику. Тот сидел на краю дивана притихший, но на мои последние слова покладисто покачал головой.

— Ладно, соколы, Борьку мы вытащили, — заверил я и, толкнув Толяна локтем в бок, поинтересовался: — Расскажи, к Люсе в гости сходил? Она же тебя там давно караулила. Позвала на чай-то?

Толик несчастно вздохнул, и его уши запылали.

Тут нужно кое-что пояснить. Пока было относительно тепло, пацаны переодевались в мою старую одежду. В ней можно было и в кино сходить, и просто по городу прошвырнуться. Но запаса тёплых вещей у меня, к сожалению, было ограничено. В ноябре пацаны ходили исключительно в своей форме. По этой же причине старались не появляться в центре Краснодара, опасаясь нарваться на патруль. Мало ли кто там старший окажется. Вдруг захочет просто так придраться к воспитанникам школы.

В общем, своей формой Мишка и Толик могли очаровывать исключительно соседских девчонок. Те, кстати, только рады были обратить на себя внимание таких перспективных парней.

— Люся позвала, — буркнул Толик в ответ на мой вопрос, пряча глаза.

Я сразу заподозрил что-то неладное, да и насмешливая физиономия Михаила подтверждала: посещение гостей не прошло гладко для Анатолия. К тому же Люся, по словам соседки Дарьи Кузьминичны, по возрасту больше мне подходит. Она старше моих друзей года на полтора, но вот запали ей в душу погоны, на простых «гражданских» внимания не обращает.

— Ну и чего ты там натворил? — поторопил я Тольку с рассказом.

Тот вздохнул и продолжил повествование:

— Усадила меня Люся за стол. Такой круглый, со скатертью. Над ним лампа в абажуре висит, а от неё кисти свисают — вроде золотые. Мама её вышла познакомиться. Чашки, блюдечки расставили, — появившаяся в комнате баба Лиза как раз тоже с чайником, невольно притормозила, прислушиваясь. — Потом Люся банку с вишнёвым вареньем на стол поставила. И ещё такие махонькие стеклянные тарелочки, с волнистыми краями. Я сижу, смотрю на эту фитюльку и в толк не возьму: зачем она?

— Ну и? — поторопил я, уже примерно догадываясь, чем всё закончилось. Баба Лиза тоже еле сдерживала смех.

— Ну, я на эту тарелочку внимания не обратил. Вдруг для красоты так положено, — пожал плечами Толик. — Запустил ложку прямо в банку, зачерпнул побольше, с горкой, и чаем запиваю. Гляжу, а у матери Люси аж очки на нос съехали. Лицо сделалось такое… Она ложечку свою отложила и делает мне замечание: «Молодой человек, есть же розетка!»

Мишка откровенно захохотал, откинувшись спиной на валик дивана:

— Розетка⁈

— Откуда же я знал, что городские эти крошечные блюдечки под варенье используют! — возмутился Толик. — Мол, нельзя ложкой в общую банку, нужно себе отложить. И зачем посуду пачкать? Сижу, как дурак, варенье в горле застряло… Кое-как чай допил, извинился и боком-боком к дверям. Больше я к этим интеллигентам ни ногой.

Мы с Мишкой захохотали, баба Лиза деликатно хмыкнула. Пацанская неловкость Толика заметно подняла всем настроение.

Гулять они в этот день никуда не пошли. Как раз Борис появился, и мы нашли новую тему для разговоров. Бабушка нам не мешала: скрылась за шторкой, разделявшей комнату, и что-то там шила. Мамы дома не было. У неё в школе опять какая-то общественная работа образовалась.

Снова она нахватала часов и дополнительной нагрузки. Сначала было полторы ставки, потом одна преподавательница ушла в декрет, а после родов сразу уволилась — уехала к мужу-офицеру на Сахалин. Ещё кто-то заболел, и маму поставили на замену. С одной стороны, неплохо: доход выходил почти тысячу рублей — огромные по нашим временам деньги. С другой — свободного времени совсем не осталось.

Ещё меня раздражало, что из-за маминых повышенных ставок выросла и обязательная подписка на госзаём. Раньше у неё удерживали рублей по шестьдесят в месяц, а теперь, с новой зарплаты, стали высчитывать по сотне. Мать не возмущалась. К тому же, раз один раз нам уже повезло выиграть по облигации, она надеялась на такое же везение ещё раз. Не верю я в эти сталинские лотереи, но и поделать ничего не мог.

Мишка и Толик тем временем пытали Бориса насчёт его планов и вообще дальнейшей жизни. Тот, снова благодаря тёте Нине, нашёл небольшую подработку. Там же, в яслях, куда устроилась его мама, по вечерам мыл полы и помогал по хозяйству. Если выпадала такая необходимость, мог и за дворника что-нибудь сделать. Пока это было не особенно актуально, но как только навалит снега, придётся помахать лопатой.

Кстати, мне тоже. В мои обязанности входило следить за крыльцом аптеки и тротуаром вдоль стен здания. Зимой их придётся очищать.

Вспомнили мы с парнями и о предстоящих зимних каникулах воспитанников спецшколы. Поехать домой на десять дней им не разрешат. Одиночные поездки несовершеннолетних в форме на поездах без сопровождения не поощрялись.

— Ничего, снова к нам в гости придёте, — подбодрил я ребят.

У них ещё оставалось время до конца увольнительной, но нас с Борисом ждала подготовка к физике и химии на понедельник.

— Сидите, слушайте, вдруг что-нибудь запомните, потом будете умными, — не гнал я мальчишек.

Между прочим, заметил такую вещь: когда разжёвываю материал Борьке, сам начинаю лучше его понимать и запоминать. А нам с ним в этом учебном году надо было заниматься как проклятым.

— Как хочешь, но никаких гулянок до конца школы, — сразу предупредил я друга. — Мне нужно золотую медаль получить.

— С кем бы я гулял? — скептически скривился Борька, подразумевая, что от него отвернулись все, кроме меня.

На самом деле это было не совсем так. И Воронов, и наш комсорг за него искренне переживали, просто не могли показывать этого прилюдно и предпочитали держаться нейтрально. Собственно, никто в школе Белова — как теперь Борис значился по паспорту — не гнобил. Из учителей, кроме физика, тоже никто к нему не цеплялся.

Но физик сам по себе был мужик дерьмовый. Это я начал замечать по своим оценкам. Если отвечал у доски и там же решал задачу, преподавателю деваться было некуда: всё происходило на глазах у класса. А вот на письменных работах он меня конкретно срезал. Поэтому к каждому уроку физики я готовился особенно тщательно. Даже попросил маму достать учебники для института, где нужные темы были изложены гораздо подробнее, и принялся их усердно штудировать.

Ожидаемо, Мишка и Толик скоро заскучали и собрались обратно в свою спецшколу. Бабушка сунула им по два пирожка и проводила до калитки, а мы с Борькой продолжили заниматься.

Стол, между прочим, был из его квартиры. Большой, овальный. Места за ним хватало всем. На одном краю лежали мамины тетради для проверки, на другом — мои учебники. А по центру мы обычно, под ворчание бабушки, кушали.

Наш стол я разобрал, открутив ножки, и отправил на чердак. Там и без него всякого добра уже скопилось. Не знаю, как оно всё перезимует наверху, но в комнате свободного пространства почти не осталось. Впрочем, никто не жаловался.

Борька поначалу отчего-то думал, что ночные смены его мамы дадут ему какие-то преимущества. С чего бы? Я загрузил его по самое горло. В первые дни он ещё сожалел, что гитару забрали во время конфискации имущества, а потом стало не до песен. Один раз они с бабой Лизой всё-таки попели, но я быстро их разогнал, усадив Бориса за английский.

Собственно, в течение недели мы с Беловым виделись только в школе. Вернее, утром шли туда пешком, экономя на проезде — это примерно полчаса. По дороге я заодно проверял у друга устное домашнее задание. После уроков возвращались домой, быстро делали задания и разбегались каждый по своим делам.

Мне в этом плане повезло больше. Моя работа была совсем рядом, в двух минутах ходьбы, потому оставалось ещё немного времени, чтобы помочь бабушке.

Как раз в один из таких дней, в середине декабря, кто-то постучал в окно. Оба окна нашей комнаты выходили на улицу Калинина. Свои, включая Мишку и Толика, никогда не стучали — пользовались секретной защёлкой на калитке, которую я сам смастерил.

Обычно в окно могла постучать почтальонша с телеграммой или какая-нибудь соседка с очередным идиотским вопросом. Кого-то такого я и ожидал, когда выскочил во двор в галошах на босу ногу.

Открыл калитку — и удивился, встретившись взглядом с шикарной такой девицей. На ней была цигейковая шуба и сложная, тоже меховая шляпа. Не шапка — именно что-то изысканное.

— Ты кто такой? — озадачила она меня вопросом.

— Я?

Вообще-то это мне следовало спросить, кто она. Я-то дома.

— Чего встал? — Девица сдвинула меня чемоданом. — Мать дома?

— Моя?

Продолжал я тупить.

— Жериков? — уточнила девица и тут же продолжила: — Нахрена мне твоя мать? Я про свою спрашиваю.

Подвинув меня, она вошла во двор, и тут я сообразил, что помимо чемодана у неё ещё и объёмный узел. Наверное, нужно было проявить вежливость и помочь, но эта выпендрёжница и сама неплохо справилась. Преодолев три ступеньки, она оказалась на террасе, бросила узел на пол, поставила чемодан у двери Рыбаковых и принялась стучать.

Тут до меня наконец дошло: это, вероятно, дочь Рыбаковых, Вера, приехала.

— Тётя Лена раньше половины седьмого не придёт. А дядя Витя ещё позже, — поспешил я сообщить девице. — Можете у нас подождать.

Последняя моя фраза оказалась лишней. Вера уже направлялась к нашей двери и без всякого стеснения ввалилась внутрь.

Не скажу, что бабушка особо обрадовалась появлению дочери соседей. У нас с Рыбаковыми в последнее время сложились напряжённые отношения. Мама не брала с Анны Ивановны денег за проживание во времянке, что дяде Вите совсем не нравилось. Тётя Лена же всё пыталась выяснить, куда подевался муж квартирантки, и в версию с разводом не верила. Она продолжала допытываться, а не посадили ли мужа Анны Ивановны и не рецидивист ли он какой-нибудь.

Мы дружно словно партизаны хранили тайну и отвечали весьма расплывчато, чем только сильнее разжигали любопытство соседей. Я очень надеялся, что теперь их внимание переключится на дочку и от Анны Ивановны наконец отстанут.

Сцену встречи Веры со своей матерью я не наблюдал, поскольку ушёл на работу. Начало декабря выдалось вполне обычным для Краснодара: днём держалась плюсовая температура, снега и в помине не было. А потом погода резко переменилась. За одну ночь ударил мороз, температура опустилась градусов до пятнадцати ниже нуля, а после недавней оттепели всё вокруг схватило льдом.

Посетители шли один за другим, а аптеке совсем не нужна была неприятность в виде человека, поскользнувшегося прямо у входа. Пришлось всё посыпать смесью песка с солью. Не дай бог ещё покалечится кто-нибудь на ступеньках.

Собственно, Веру в следующие несколько дней я и не видел. В школе полным ходом шла подготовка к Новому году, начались контрольные, а сразу после уроков я убегал на работу. Баба Лиза, наверное, замечала больше, но ничего значимого не происходило. Приезд Веры она объяснила тем, что та в отпуске.

То же самое я сказал и соседке Дарье Кузьминичне, когда та поинтересовалась:

— А шо це за мадама?

Забор между нашими участками стоял чисто символический, так что соседка прекрасно видела всё, что творится у нас во дворе.

— Тю, так это Верка приехала, — разочарованно протянула женщина и тут же потеряла всякий интерес к гостье.

В воскресенье мы с Борисом сопровождали его маму на барахолку. Тёплые вещи и шубу у неё конфисковали при обыске чекисты. Она до сих пор ходила в демисезонном пальто, поверх которого от холода закутывалась в пуховую шаль.

На что-нибудь приличное денег у неё не было: они и так изрядно потратились на обувь для себя и сына. Поэтому в итоге выбрали обычный ватник.

Пока мы ходили по барахолке, я краем глаза заметил мужика, торговавшего деталями для швейных машин. На рогожке лежали пара шпулек, несколько игл и челночный механизм. Между прочим, жуткий дефицит.

Не то чтобы мне всё это требовалось, но цену я ради любопытства спросил.

— Сорок рублей, — буркнул продавец.

Кивнув, я пошёл дальше, размышляя о своём. Баба Лиза умела шить, да и мама тоже. Другой вопрос, что собственной машинки у нас никогда не водилось. Помню, сначала они пользовались той, что стояла в детдоме, а позже, на Дальнем Востоке, ходили к кому-то из соседок строчить на стареньком «Зингере».

Уйдя в воспоминания, я незаметно для себя остановился как раз напротив торговца такой машинкой. Вид у неё был плачевный: у деревянной станины отколот угол, а челночного механизма не было вовсе.

— Почём добро? — спросил я.

— Сто пятьдесят, — тут же отозвался хозяин.

— С хрена ли баня сгорела? — возмутился я. — Отнеси этот металлолом на свалку и не позорься.

Собственно, окликнул я его только потому, что минут пять назад видел недостающую деталь. Никакого азарта у меня не было, и я уже собрался идти дальше.

— Парень, ну за восемьдесят возьмёшь? На запчасти или ещё куда, — неуверенно предложил мужик, видя, что я ухожу. И вот тут у меня в голове щёлкнуло.

— Мешок найдёшь? Не в руках же мне её переть, — поставил я условие.

Вскоре мы ударили по рукам, и я вернулся к первому продавцу. Немного поторговавшись, я забрал за ту цену челночный механизм, шпульки и три иглы.

Беловы к этому времени как раз приобрели ватники и в обновках догнали меня. Я вкратце объяснил, что именно купил, заработав скептический взгляд Анны Ивановны. Она знала, что швейная машина в то время стоила от шестисот рублей, и никак не могла поверить, что мне удалось приобрести что-то приличное всего за сто двадцать.

На всякий случай домой свой «конструктор» я не понёс, а решил собрать его у Борьки. В случае неудачи пропали бы деньги, зато мне не пришлось бы краснеть перед своими.

Полдня провозился. Старый «Зингер» изнутри оказался забит окаменевшей грязью и ржавчиной. Пришлось полностью разобрать механизм и замачивать заклинившие шестерни в банке с керосином, чтобы они вообще начали шевелиться. Смазочное масло в это время было жутким дефицитом, но у меня имелось припрятанное веретённое масло. В своё время выпросил его у тёти Лены — этим маслом я чистил свой ТТ.

Аккуратно, по капле из пипетки, я смазал каждый узел швейной машинки, поставил купленный челнок и отрегулировали натяжение нити.

Деревянный поддон со сколотым углом я, конечно, исправить не мог, но сама машинка после сборки пошла на удивление мягко и послушно. Когда я прострочил ею пробный лоскут бязи, выпрошенный у Анны Ивановны, то едва не закричал от восторга — шов получился ровным, без единого пропуска. Отличный выйдет подарок на Новый год для моих женщин.

— Только не говорите, — попросил я Бориса и его маму. — Спрячу до Нового года на чердаке.

Анна Ивановна с завистью проводила взглядом машинку. Тут я её хорошо понимал, но ничего поделать не мог. Мои мама и бабушка в приоритете. Если вдруг попадётся что-нибудь похожее на барахолке, может, и ей помогу. А пока это подарок для моих.

Извинившись перед Беловыми за то, что засиделся у них допоздна, я уже поднялся на террасу, когда в калитку требовательно и гулко заколотили. Причём так, что сомнений не осталось: этим людям нужно открыть немедленно.

Едва я откинул защёлку, как во двор ворвались люди. Впереди шёл мужчина в кожаном плаще, а за его спиной двигались военные в форме с васильковыми погонами. Двое из них мгновенно вскинули короткие автоматы ППС, направив воронёные стволы мне прямо в грудь.

Внутри у меня всё оборвалось. «Зачем полез помогать Беловым? Дурак, какой же дурак!» — возникла в голове мысль. Перед глазами пронеслись лица мамы и бабушки — если меня сейчас заберут как сообщника семьи репрессированного по пятьдесят восьмой, их жизни тоже конец. Система переедет и не заметит.

— Стоять! Руки за голову! — негромко приказал один из автоматчиков, перекрывая мне дорогу.

Старший в плаще быстро сделал шаг вперёд. Из кармана он достал пистолет, держа его стволом вниз, и уставился на меня немигающим взглядом. Сердце колотилось в горле так, что я не мог вздохнуть.