Когда я вернулся домой, мама уже сидела за столом и проверяла тетради. Баба Лиза, как обычно, хлопотала по хозяйству. Увидев меня, она сразу проворчала:

— Ну вот, дождались. Суп уже остыл.

— Ба, не грей, я так поем. Только чай поставь, — попросил я.

Пока обедал, всё думал: рассказывать домашним о том, что происходит у нас в классе, или лучше промолчать.

— Мам, не знаешь, никто из соседей комнату не сдаёт? — начал я издалека.

— А кто спрашивает? — без особого интереса отозвалась она, закрывая очередную проверенную тетрадь. Тут же открыла следующую и протянула её мне. — Вот смотри и учись, как девочки пишут. Загляденье, а не почерк!

Я покладисто угукнул, не комментируя, что эти девочки, наверное, по прописям тренировали почерк, а не на полях газет во время войны выводили буквы. Да и не важно это было сейчас. Бориса мои родные ни разу не видели — только слышали о нём, да ещё от Мишки с Толиком.

— Бориса с матерью выселяют из квартиры. Отца арестовали по пятьдесят восьмой, за антисоветскую агитацию, — всё же решил я выложить информацию полностью.

У матери аж ручка выпала из рук, покатилась по скатерти, оставляя за собой фиолетовую дорожку чернил.

— Валентин! Я правильно тебя поняла? — воскликнула она. — Ты собираешься искать комнату для сына и жены врага народа? Ты совсем голову потерял? Хочешь следом за ним отправиться как пособник?

Услышав разговор на повышенных тонах, в комнату заглянула баба Лиза.

— Мама, ты знаешь, что твой внук удумал⁈ — продолжала возмущаться мать.

— У них всё забрали. Деньги, сберкнижку… Даже вещи, которые можно было бы продать, — упрямо ответил я, сжимая кулаки.

— И ты решил рассказать об этом всей улице? — перебила меня мама. — Ты вообще знаешь наших соседей? Дарья Кузьминична прекрасная женщина, спору нет. Но она нашей бабе Лизе каждый раз нос в сумку суёт, когда та с рынка возвращается. А Вошкина? Эта сплетница каких поискать. Они такие слухи разнесут, что потом до конца жизни не отмоешься! Вот, кстати, насчёт «отмыться». Взял ведро, тряпку — и марш во времянку!

— Э… — только и смог выдавить я, совершенно не понимая, как мы перескочили от Борьки к уборке.

— Нормально они там перезимуют, — уже гораздо спокойнее сообщила мама. — Завтра проверим дымоход. Сегодня поздно, печь топить не будем. А ты пока уберись, посмотри, есть ли электричество. Надо ещё приготовить им бельё и одеяла.

Только теперь до меня дошло, что мама решила поселить Хмелей во времянке рядом с нашим домом. Вернее, дом был не наш, а её двоюродных сестёр. Мы лишь присматривали за ним, пока хозяйки жили в другом месте. Именно на таких условиях тётя Шура когда-то пустила нас сюда.

Правда, была одна тонкость. Рыбаковы — тётя Лена с дядей Витей, жившие во второй половине дома, — раньше сдавали квартирантам не только комнату, куда мы заселились, но и времянку. Маминым сёстрам это совсем не нравилось. Вернее, против жильцов они не возражали. Их задевало другое: деньги за постой проходили мимо них — Рыбаковы оставляли всё себе.

Само то жильё оставляло желать лучшего. По моим меркам — настоящий сарай, пусть и с печкой. Это была невысокая саманная постройка с потолком меньше двух метров и земляным полом. Нормальные, порядочные квартиранты в такую лачугу не заселятся.

Когда мы только приехали в Краснодар, там жила какая-то пьющая компания. Тётя Лена постоянно жаловалась, что квартиранты не платят, жгут свет, а выставить их за дверь никак не получается. Мама быстро навела порядок, и с тех пор флигелёк пустовал.

Естественно, баба Лиза увязалась за мной — контролировать и раздавать ценные указания.

Как назло, лампочка там не горела. Запасной дома тоже не оказалось, поэтому пришлось выкрутить ту, что висела на веранде.

С уборкой провозились мы долго. Оттуда даже мусор никто не вынес. Хотя, может, это и не мусор был, а вещи прежних жильцов. Не знаю. Какой-то вонючий, почти истлевший куль с тряпьём я отволок в дальний угол огорода. Потом обмёл с потолка паутину, насколько смог вычистил печку — и внутри, и снаружи, — подмёл земляной пол, протёр единственное окно.

Комнатка оказалась совсем крохотной. Вдоль торцевой стены стояла узкая железная кровать — именно она и демонстрировала ширину помещения, метра два, не больше. Рядом, почти вплотную, приткнули вторую, такую же, только без панцирной сетки: вместо неё лежали голые доски. Между кроватями и печкой оставался проход примерно в метр. Вокруг печки свободного места почти не было. Лишь у двери притулилась небольшая тумбочка, заменявшая хозяевам стол.

Хорошо ещё, что дверь вела не сразу на улицу, а в маленькие сени с ещё более низким потолком. Там стоял деревянный ящик для угля, сейчас пустой, а вдоль стены оставалось место для небольшой поленницы. Как я и говорил, настоящая конура.

Наша беготня вокруг флигелька, конечно же, не осталась незамеченной Рыбаковыми. Дядя Витя вышел во двор вроде как покурить, вскоре к нему присоединилась тётя Лена. Через несколько минут они уже о чём-то оживлённо разговаривали с мамой. О чём именно, я не расслышал потой причине, что в этот момент баба Лиза принесла мне плошку с гашёной известью и широкую кисть.

— Думала нашу печку подбелить, — пояснила она. — Да здесь нужнее. Давай-ка, Валя, хоть потолок посвежим.

Пришлось белить потолок и одну стену. На большее извести попросту не хватило.

За уроки я сел далеко за полночь, но не роптал. Подумаешь, не высплюсь. Зато завтра у Борьки будут хорошие новости.

Утром мама рассказала, чем закончился вчерашний разговор с родственниками.

— Поставили условие, — усмехнулась она. — Если поселим квартирантов, пусть платят пятьдесят рублей в месяц. Половину суммы — им. Иначе пообещали нажаловаться всей нашей родне.

— Куркули жадные, — подвела итог баба Лиза. — И вообще они нам не родственники.

В этом бабушка была абсолютно права. Дядя Витя приходился двоюродным братом жене какого-то дяди Фёдора. А тот в свою очередь был маминым даже не двоюродным братом, а ещё дальше. Проще говоря, Рыбаковы когда-то жили в Буйнакске по соседству с сестрой бабы Лизы. Их условно посчитали родней и разрешили жить в этом доме в Краснодаре.

Между прочим, Рыбаковы занимали две комнаты. Пусть небольшие, зато в конце коридора у них была ещё и отдельная комнатушка, которую они использовали как кухню. А бабе Лизе приходилось готовить в тесном коридорчике, где даже окна не было.

Летом ещё ничего. Баба Лиза выносила керогаз на веранду, ставила его на табуретку и спокойно стряпала на свежем воздухе. Так было даже удобнее — не так жарко. А вот зимой возиться в тесном закутке без окна было тем ещё удовольствием. И самое возмутительное, что свою выгоду за чужую собственность они не собирались упускать. Впрочем, это меньше всего меня беспокоило. Главное, что временное пристанище для Хмелей нашли.

— Боря, что у вас с жильём? — спросил я у друга, сразу как он появился в школе.

— Ничего. Квартира ведь ведомственная, — сразу помрачнел Борис. — А маму тоже уволили.

— Тогда можешь её обрадовать. Я вам угол нашёл. Неказистый, конечно, но на первое время сойдёт. Когда подыщете что-нибудь получше — спокойно переедете. Давай лучше подумаем, как вещи перевозить будете.

— Да какие там вещи… — тяжело вздохнул Борис. — Не комоды же с собой тащить?

— Почему не тащить? — пожал я плечами. — Что-нибудь мы к себе в комнату занесём, что-нибудь на чердак уберём. Лучше забрать всё. Выбросить всегда успеете. Сегодня после школы сходите, посмотрите, прикиньте. Соберётесь, а завтра, в воскресенье, придут мои пацаны — за один раз вас и перевезём.

Хорошо, что в субботу было всего четыре урока. Пролетели они быстро. На косые взгляды и шепотки ребят из нашего и других классов я старался не обращать внимания. Борька же всё время держался рядом со мной. Даже в туалет один не рискнул сходить. Терпел до самого звонка, а потом стремглав выбежал из школы и помчался домой.

Я же сначала свернул к Сенному рынку. Нашёл дядю Гришу, который помогал нам с металлоломом, и договорился с ним насчёт перевозки вещей. Заплачу из своих денег, не обеднею.

Анна Ивановна Хмель с сыном подошли буквально через десять минут после того, как я вернулся домой. Наверное, очень спешили посмотреть предложенное жильё. А может, боялись упустить такую возможность — времени на переезд им выделили совсем мало.

— Всё устраивает. Всё отлично, спасибо, — сдержанно поблагодарила женщина. — Я сразу заплатить не смогу. Вот найду место работы, попрошу аванс… Пока у меня только то, что оставалось в кошельке. Эти мелкие деньги мне, к счастью, оставили.

— Давайте сначала пообедаем, а там и подумаем насчёт работы, — пригласила мама в дом и, поняв, что сейчас услышит отказ, уже твёрдо добавила: — От двух тарелок супа мы не обеднеем. Не выдумывайте глупостей, заходите.

За обедом мы расспросили Анну Ивановну о её профессии. Она служила в управлении железной дороги, там же, где и муж, в должности делопроизводителя и машинистки, печатала разные документы. По образованию, как оказалось, она была чертёжницей. На мой взгляд, неплохой вариант при любом раскладе. Правда, придётся поискать и походить по конторам. Пока же можно заглянуть в аптеку к тёте Наде. Надеюсь, уборщица ей ещё нужна.

Бориса я оставил с бабой Лизой, а сам вместе с мамой и Анной Ивановной отправился в аптеку на углу улицы Коммунаров.

— Здесь близко, — пояснил я Анне Ивановне. — Вы постойте у калитки, а я зайду внутрь и попрошу, чтобы нас впустили со двора.

Ещё через пять минут мы сидели в крохотном кабинете заведующей. Вернее, когда-то, ещё до революции, это был, наверное, роскошный кабинет с высоченным лепным потолком. Но потом его перегородили, и теперь большая часть помещения служила складом, заставленным ящиками и коробками.

Мама быстро представила спутницу и вкратце обрисовала ситуацию: муж арестован, из ведомственной квартиры выселяют, сын десятиклассник, нужна работа.

— По какой статье? — спросила тётя Нина, не отрываясь от аптечных ведомостей.

Пришлось назвать. Пятьдесят восьмая, десятый пункт.

— Нет, так не пойдёт, — категорично покачала головой заведующая и отодвинула бумаги. — У меня здесь медикаменты, спирт, материальная ответственность. Меня за жену врага народа первый же ревизор с потрохами сожрёт. В аптеку тебе ходу нет, голубушка.

Анна Ивановна побледнела и опустила глаза. Мама упрямо сжала губы, готовая спорить, но тётя Нина строго перебила:

— Значит так. Какая у тебя девичья фамилия?

— Белова, — тихо ответила Анна Ивановна.

— Белову я бы пристроила. А для этого в понедельник отправишься в народный суд и напишешь заявление о разводе. — Заметив, что женщина возмущённо встрепенулась, она не дала ей и слова сказать. — О сыне подумай! Не порть парню жизнь. Поменяешь паспорт на Белову.

По щеке Анны Ивановны покатилась слеза.

— Стоп! — хлопнула ладонью по столу тётя Нина. — Дома будешь рыдать, а не у меня в кабинете.

Заведующая решительно протянула руку к тяжёлому чёрному аппарату, крутанула диск телефона и стала ждать. Наконец на том конце провода ответили.

— Клавдия Петровна? Это Нина Ильинична из аптеки. Здравствуй. Ты мне скажи, у тебя с ночными нянечками как? Нужны? Отлично. Прямо сегодня пришлю тебе женщину. Аккуратная, вежливая. У неё сейчас семейная драма, с мужем разводится. Оформи пока временно. Прописка? — тут заведующая строго посмотрела на нас с мамой.

— В понедельник сходим к квартальному, в нашу домовую книгу запишем, — торопливо заверила мама.

— Прописка краснодарская, улица Калинина, — уверенно соврала тётя Нина и положила телефонную трубку.

Повернувшись к Анне Ивановне, она пояснила:

— Нянечкой пойдёшь. Триста пятьдесят рублей в месяц, ночные дежурства в круглосуточной группе. Работа тяжёлая, дети маленькие, зато за переработки Клавдия подкинет. Пока так. Паспорт принесёшь ей после прописки.

— Спасибо… — еле вымолвила мама Бориса и окончательно разрыдалась, закрыв лицо руками.

Сквозь всхлипы я разобрал, что все близкие друзья и хорошие знакомые разом отвернулись от неё. Никто не подал руки.

— Не радуйся раньше времени. Клавка — начальница строгая, — прикрикнула тётя Нина, но взгляд её заметно потеплел. — Теперь о твоём парне. Он паспорт должен сразу менять на твою фамилию. Восемнадцать лет когда исполнится?

— Двадцатого октября, на следующий год, — поспешил ответить Борькина мама.

Тётя Нина задумчиво побарабанила пальцами по столу и через пару минут стала надиктовывать порядок действий:

— В феврале он пройдёт медкомиссию в военкомате. Пусть сразу договаривается насчёт учёбы в ДОСААФ на шофёра 3 класса. Они их примерно месяцев пять обучают. В военкомате биографию сына будут изучать очень тщательно. В морфлот, в радисты и прочие места, где имеют дело с новым вооружением, ему путь будет закрыт. Если не хочешь, чтобы парень оставил здоровье в Забайкалье, то гони его учиться водить грузовик. Лето отработает где-нибудь на стройке помощником водителя. Там дадут хорошую характеристику. Плюс то, что он окончил десятилетку скажется на месте службы. Понятно всё?

Анна Ивановна покладисто закивала головой и снова разразилась благодарностями.

— Хороших людей больше, чем плохих, — не стала её слушать тётя Нина и повернулась ко мне с вопросом:

— Валентин, нас делают круглосуточной аптекой. Открыты будем до десяти вечера, потом всю ночь окошко рецептурного отдела. Как ты надумал поработать? Четыре часа тебе обеспечу, сто семьдесят рублей в месяц.

Деньги мне и в правду требовались. Стыдно у мамы брать. К тому ж такой вечерний режим работы меня полностью устраивал, и я дал согласие.

— Тогда в понедельник тебя жду, — сообщила заведующая.

Пришлось немного подкорректировать планы. Борису с матерью нужно помочь устроиться. И в среду у нас комсомольское собрание. Насколько оно затянется — неизвестно. Лучше мне спокойно в четверг прийти. Возражений со стороны заведующей не последовало.

Ещё раз поблагодарив тётю Нину, мы вышли из здания аптеки.

— На работу ты устроилась. Но в первое время расходы всё равно будут, — рассуждала мама по дороге домой. — Давай я тебе сейчас рублей двести одолжу, а ты вернёшь их месяца за четыре. Нина Ильинична пусть и с характером, но женщина умная. Она всё правильно сказала. Поменяешь паспорт, пойдёшь искать место чертёжницы. Город строится, восстанавливается после войны. Строительных трестов и управлений сейчас много, без дела не останешься.

Борис ушёл домой один, а его мама побежала устраиваться на работу. Борьке я велел упаковать дома всё, что получится, связать книги стопками, отсортировать то, что точно не удастся забрать, и быть готовым к переезду к одиннадцати утра. У моих парней увольнительная с десяти. Пока придут, пока переоденутся — как раз поспеют.

В результате с квартиры забрали всё. Правда, не за один рейс, а за два. Но вторую партию, где были буфет, трельяж и платяной шкаф с оторванными дверками, к нам на Калинина не повезли. Дядя Гриша, узнав, что Хмели переезжают на меньшую жилплощадь, быстро подсуетился и выкупил всё разом за восемьсот рублей. Для мамы Борьки, оставшейся без копейки, это стало настоящим спасением, а дядя Гриша уже потирал руки, явно прикидывая, за сколько перепродаст отличный гарнитур на Сенном рынке.

Попутно я расспросил его, нельзя ли где-нибудь достать досок. Полы во времянке, куда заселялись Борис с матерью, были земляными. Раз уж у них появились хоть какие-то деньги, можно было подумать и о настиле. Площадь там совсем крохотная, так что слишком дорого обойтись не должно.

— Через пару часов подвезу, — пообещал дядя Гриша. — Доски не новые, но крепкие, из тех, что после разбора завалов остаются, без гнили. Я вам почти куб за сто пятьдесят рублей отдам — по-соседски. На рынке за такие все триста сдерут. Лишние обрезки на дрова пустите.

Честно говоря, я не знал, много это или мало — кубометр досок. Согласие дал, но всё же засомневался и поспешил посоветоваться с мамой.

— Всё правильно ты сказал, — одобрила она. — Доска-сороковка дорогая. Мы тогда с Анны три месяца плату брать не будем. А Витьке и так жирно будет. Люди, считай, нашу времянку ремонтируют.

Вернувшись к Анне Ивановне, которая уже начала раскладывать вещи, я сообщил, что придётся всё выносить обратно. Сначала застелем полы, а потом уже занесём всё остальное. Одна их кровать вошла без проблем, а вот вторая для этой комнатушки оказалась слишком широкой. Её разобрали и унесли на чердак. Мишка с Толиком только и сновали вверх-вниз по лестнице. Баба Лиза заставила их сначала подмести наверху и немного прибраться.

Меня это сильно беспокоило: под последней балкой, в самом углу, был припрятан найденный в лесах Хадыженска пистолет ТТ. Но всё обошлось. Не настолько пацаны рвались работать, чтобы вычищать каждый угол.

Собственно, потом такое число помощников и не потребовалось. Бабушка всех накормила, ребята убежали гулять, а мы с Борисом принялись настилать полы. Повезло, что дядя Гриша вместе с досками и тяжёлыми лагами привёз ещё небольшой рулон толя для гидроизоляции да килограмм хороших гвоздей-соток. Он мужик хоть и жадноватый, но хозяйственный — сам сообразил, что нам понадобится. Не удивлюсь, если всё это досталось ему почти даром, но материалы привёз добротные.

Борис в ремонте ничего не понимал, но у меня жизненного опыта хватало. В сарае у соседей нашёлся кое-какой инструмент. Пила, конечно, такая, что без слёз не взглянешь, да и остальное не совсем то, что требовалось. Крепкий гвоздодёр пригодился бы, если бы я вздумал вскрывать старый пол, а не настилать новый. Хорошо, что молоток, хоть и покрытый ржавчиной, свои функции выполнял.

Сначала пришлось расчистить и выровнять землю. Лаги уложили на кирпичные подкладки, чтобы дерево не лежало прямо на грунте. Между кирпичом и деревом проложили полоски толя. Спасибо, дядя Гриша привёз рулон. От сырости это, конечно, не спасало навсегда, но хотя бы немного защищало дерево от влаги, тянувшей из земли.

Потом принялись примерять доски. Часть пришлось подрезать, где-то оставить небольшой зазор, а самые кривые подобрать так, чтобы щели получились не слишком заметными. Доски были не новые, зато крепкие, и после прежних половинных ремонтов на них кое-где остались следы старых гвоздей.

Борис сначала только подавал доски и придерживал их, но довольно быстро освоился и мог сам забить гвоздь, не согнув его.

До вечера мы со всем управились. Проверили и затопили печку, да и полы настелили — загляденье. Правда, потолок стал ещё ниже. Борька, вот уж артист, тут же отбил на полах чечётку! Ну, пусть пока попляшет. Потом, когда занесём кровати, тут и развернуться будет негде. Впрочем, для ночёвки места во времянке хватит, а уроки Борька может делать вместе со мной за столом. Тем более что его мама будет работать в ночные смены.

Следующие два дня пролетели как в тумане. В понедельник Анна Ивановна перед дежурством в яслях подала документы на развод, и Борис принёс справку об этом в школу. Но безжалостное колесо системы уже было не остановить. По коридорам одиннадцатой мужской школы продолжали ползти слухи. Самарин демонстративно шушукался со своими приятелями, недобро косясь на меня.

Между прочим, я и представить не мог, какой долгой и запутанной была процедура развода в те годы. Причём не только в случае Анны Ивановны, а вообще.

Сначала народный суд пытался примирить супругов. Затем наступал этап публичного позора. Чтобы вы понимали, действовавший тогда указ требовал за счёт заявителя обязательно публиковать объявление в местной газете. Борькина мать уже сходила в редакцию «Советской Кубани» и заплатила двести рублей за короткую заметку: «Хмель А. И. возбуждает дело о расторжении брака с Хмель В. П. Дело подлежит рассмотрению в суде».

После этого, через месяц-полтора, народный суд Краснодара проведёт заседание. Убедившись, что примирение невозможно — муж арестован по 58-й статье, — суд передаст дело на окончательное рассмотрение в Краснодарский краевой суд. В 1951 году только он имел право окончательно расторгнуть брак.

Думаете, на этом всё заканчивалось?

Не тут-то было.

Лишь спустя ещё несколько месяцев краевой суд выносил окончательное решение. Причём я рассказываю вам самую обычную процедуру того времени. Для большинства заявителей все судебные издержки обходились примерно в две тысячи рублей. Для жён осуждённых по 58-й статье размер пошлины нередко снижали — иначе многие просто не смогли бы пройти всю эту процедуру.

Потом, получив выписку из решения суда, Анна Ивановна сходит в ЗАГС, а оттуда — в паспортный стол городской милиции. Только тогда ей выдадут новый паспорт на девичью фамилию Белова.

Кажется, я начал понимать, почему далеко не все жёны арестованных в эти годы оформляли развод. Зачастую они просто не могли этого сделать, если рядом не находилось человека, готового помочь деньгами. А где-нибудь в деревне или маленьком селе шансов почти не было. Не наездишься по судам. Не наскребёшь нужную сумму. Проще остаться с клеймом «жена врага народа».

Но для Бориса сейчас было важно другое: процесс наконец пошёл. В среду утром я сам купил газету с объявлением о разводе и вручил её нашему комсоргу. К комсомольскому собранию школы мы были готовы.

Накануне вечером я с Борькой часа три репетировал его выступление.

— Нет, Борька, не верю! — со злостью грохнул я кулаком по столу, отчего жестяная кружка с водой жалобно дзынькнула. — Ты не наговариваешь на отца, пойми ты своей упрямой головой! Ты играешь роль. Самую главную роль в своей жизни, от которой зависит твоё будущее. Ты артист? Так сыграй так, чтобы я поверил!

Борька сидел на краю кровати, бледный и злой. Губы у него дрожали.

— Валька, я не могу… Он же отец мой, я его люблю. Он меня на рыбалку возил, он добрый… Какой же он «враг»?

Я схватил Бориса за плечи и встряхнул.

— Твоего отца там, в подвалах МГБ, уже никто не спросит, добрый он был или нет! Государственную машину не остановить, Борька. Если ты сейчас сопли распустишь — они раздавят и тебя, и Анну Ивановну. Твой отец первым бы тебе сказал: «Спасай мать, сынок!». А ну, встал! Расправил плечи! Подбородок выше. Сделай так, чтобы через десять лет я сидел в тёмном зале кинотеатра, смотрел на тебя на огромном экране и гордился. Вспоминал эту репетицию и гордился тем, что видел твоё первое выступление перед публикой, которое закончилось триумфом. Давай, Белов… Начали!

Борька сглотнул, на секунду закрыл глаза, а когда открыл — передо мной словно стоял уже другой человек. Взгляд его заледенел, плечи распрямились. Звенящим, чистым голосом, от которого у меня по спине побежали мурашки, он заговорил, чеканя каждое слово:

— Товарищи! Комсомольцы! Я стою перед вами не для того, чтобы оправдываться. Произошедшее в моей семье стало страшным, оглушительным ударом и для меня, и для моей матери. Я вырос в советской стране, с первого класса воспитывался в духе идеалов Ленина — Сталина, и известие об аресте человека, которого я считал своим отцом, стало для меня личной трагедией.

Партия и товарищ Сталин всегда учили нас, комсомольцев, политической бдительности. И сегодня я вынужден признать: в собственном доме я этой бдительности не проявил. Я не разглядел, не понял, что рядом со мной находился перерожденец и антисоветский элемент, ведший подрывную деятельность против нашего социалистического государства. Мне невыносимо больно произносить эти слова, но истина и верность Родине для меня выше родственных связей.

Моя мать, Белова Анна Ивановна, подала заявление в народный суд о расторжении брака. Наша семья решительно и навсегда отмежёвывается от предателя. Мы порываем с ним любые отношения. Я прошу комитет комсомола и всю нашу организацию не судить меня по чужим грехам. Я не соучастник. Прошу дать мне возможность доказать своей учёбой, трудом и будущей службой в армии, что я достоин носить на груди комсомольский значок. Я — Борис Белов. Моя Родина — Советский Союз!

В среду актовый зал напоминал зал судебных заседаний, хотя внешне всё выглядело как обычно. Ребята входили молча, не шумели, не толкались, а тихо рассаживались по местам.

Борька Хмель сидел в первом ряду.

За столом президиума расположились директор школы, какой-то представительный товарищ — судя по всему, из райкома комсомола — и Николай Воронов. Справа от него сидел Лужской. В глазах этого хлыща горело нескрываемое, торжество. Рядом расположился Сергей Самарин, уже раскрывший свой неизменный блокнот и готовый записывать каждое слово. Слева от Николая занял место Лёнька Радченко с моей газетой в руках.

— Товарищи, прошу тишины, — голос Воронова прозвучал без прежней звонкости. — На повестке дня экстренное персональное дело комсомольца Бориса Хмеля. В связи с поступившими материалами из… в связи с арестом его отца за антисоветскую деятельность ставится вопрос о дальнейшем пребывании Бориса Хмеля в рядах ВЛКСМ.

Лужской тут же взял слово, даже не дожидаясь, пока Воронов закончит:

— Товарищи комсомольцы! — Герман вскочил и цепко оглядел присутствующих. — Мы учимся в лучшей школе Краснодара. На нас смотрит весь край. И среди нас, как выяснилось, пригрелся змеёныш! Отец Хмеля вёл антисоветскую агитацию против советской власти. Мог ли Борис не знать об этом? Нет! Я считаю, что персональное дело Хмеля — это проверка нашей с вами политической бдительности. Предлагаю исключить его из рядов ВЛКСМ! И пусть это станет уроком для всех, кто забывает о классовой чуткости!

Самарин согласно закивал, злорадно косясь в мою сторону. Он ждал. Я же смотрел на Колю Воронова, который едва заметно, умоляюще мотнул головой: «Не смей, Валька, сиди». Я и не думал выступать в защиту, потому что система переедет меня и не заметит, а Борьке это всё равно никак не поможет. Нужно играть по их правилам, чтобы выжить и не испортить свою характеристику.

Затем выступил комсорг десятого «Б» класса. Радченко показал газету с объявлением о разводе матери Бориса и предложил ограничиться строгим выговором с занесением в учётную карточку вместо исключения из комсомола.

После этого слово предоставили самому Борису. Он вышел. Не стал стоять внизу, а поднялся на сцену. Борис репетировал это выступление, и ему нужна была вся публика в зале, всё наше внимание.

Не совру: даже у Самарина буквально отвисла челюсть. Я же говорил, что Борька талант. Талантище! Он произнёс свою речь так, что ему поверили почти все. А может, и вообще все — просто такие, как Герман, из вредности хотели напакостить.

— Кто за то, чтобы объявить Борису Белову строгий выговор с занесением в учётную карточку и оставить его в рядах Всесоюзного Ленинского Коммунистического Союза Молодёжи? — неожиданно для меня огласил формулировку Воронов после речи Бориса.

Первым взметнул руку Лёнька Радченко. За ним — я. Потом медленно начали подниматься руки по всему залу. Пацаны тянули их вверх, пряча глаза, но голосуя за жизнь Борьки. За исключение из комсомола подняли руки всего пять человек во главе с Самариным и Германом, но они остались в жалком меньшинстве.

Директор покрутил головой, оценивая происходящее. «Ответственный товарищ» из райкома комсомола пожал плечами и не высказался против.

Вот она — сила настоящего искусства!

— Собрание объявляется закрытым. Все свободны, — сухо завершил Воронов.

Как только основная масса школьников хлынула к дверям, я взял Борьку за локоть и помог ему подняться.

— Идём, Борь.

И мы пошли к выходу плечом к плечу. Пусть теперь на Борьку косились в райкоме, пусть формально на нём висел тяжёлый выговор, но в классе, на глазах у этих номенклатурных сынков, он оставался моим другом. И эту черту я переступить им не позволю.