Октябрь катился к концу, засыпая краснодарские дворики шуршащей сухой листвой. До лета 1952 года, когда мне предстояло окончить десятый класс и получить аттестат, оставалось чуть больше полугода. С одной стороны — уйма времени, с другой — его катастрофически не хватало. Дома тема моего будущего всё чаще витала в воздухе прозрачным намёком.

Я помалкивал, хотя для себя уже всё решил.

Помог случай. В «Советской Кубани» я наткнулся на заметку о переводе в Краснодар Нефтяного техникума. В объявлении чёрным по белому значился набор следующего года на специальность «Технология переработки нефти и газа». Именно то, что мне было нужно. Чистая химия и отличный фундамент для будущей работы.

Выкроив пару часов после уроков и соблюдая строгую конспирацию, я отправился на разведку на улицу Мира. Однако вместо техникума обнаружил глухой деревянный забор и грохот стройки. Разрушенное немцами здание уже подняли из руин, но стояло оно, опутанное строительными лесами. Изнутри доносился перестук молотков, крики рабочих, пахло известью и цементом. Фасад только начинал приобретать черты сталинского ампира.

— Эй, парень! Куда прёшь? Зашибёт! — окликнул меня суровый мужик в перепачканном ватнике, когда я сунулся за ворота.

— Дядь, а где тут техникум? Приёмная комиссия или учебная часть? — спросил я, перекрикивая шум.

Строитель сплюнул под ноги и махнул рукой в сторону.

— Учёба тут только в следующем году начнётся, когда леса снимем. А пока иди по Мира до Леваневского. Там, во дворах, их канцелярия временно сидит, да и общежитие рядом. Туда и топай. А здесь не мешайся.

Поблагодарив работягу, я зашагал вдоль забора. Так было даже лучше. Пока техникум только обживался на новом месте, можно спокойно всё разузнать.

Наверное, кто-нибудь покрутил бы пальцем у виска: круглый отличник, почти золотой медалист — и добровольно идёт в техникум вместо института. Но я слишком хорошо представлял здешние реалии.

Краснодарский пищевой институт готовил виноделов, пивоваров и специалистов по консервной промышленности. Приди я сейчас в институт со школьными знаниями, мне придётся в первое время изучать основы. Проявить себя и устроить какое-то прогрессорство не получится.

Но главной и основной проблемой являлась служба в армии.

После недавней реформы рассчитывать на спокойную отсрочку уже не приходилось. Военной кафедры по моему профилю в институте нет. И что дальше? Три года в сухопутных войсках или, если особенно «повезёт», четыре года на флоте.

Нет, не подумайте, я был негативно настроен против армии. Просто слишком хорошо понимал цену времени. Пока я буду наматывать километры на плацу, изучать уставы и драить казарму, мои будущие коллеги окончат аспирантуру, придут в лаборатории, начнут защищать диссертации и делать открытия. В науке три-четыре года — это целая эпоха. Отстав однажды, догнать потом будет очень трудно.

Техникум же давал мне красивую и изящную лазейку. За три года я получаю дефицитную специальность технолога переработки нефти и газа, устраиваюсь на стратегическое предприятие — например, на строящийся оборонный завод в Краснодаре. Для таких специалистов действовала надёжная министерская бронь. Военком в мою сторону даже смотреть не станет. Главное — вовремя проявить себя и попасть туда, куда нужно.

Закрепившись на заводе в статусе ценного специалиста с бронью в кармане, я спокойно поступлю на вечернее или заочное отделение института. Советская власть сейчас всячески поощряла работающую молодёжь, так что высшее образование никуда от меня не денется. Получу его чуть позже, уже работая в настоящей химической лаборатории.

План выглядел дерзким, но для меня был совершенно логичным. Оставалось лишь воплотить его в жизнь. Начать предстояло с временной канцелярии техникума, которая, судя по всему, находилась где-то здесь, на Леваневского, за глухими воротами.

Не скажу, что специальности этого техникума идеально соответствовали моим замыслам. Меня интересовала наука на стыке химии и оборонной промышленности. Полимеры, новые пластмассы, искусственные волокна. В начале пятидесятых всё это в СССР только начинало развиваться, а значит, дорогу предстояло прокладывать практически с нуля.

Парадокс ситуации заключался в том, что для моих будущих планов куда полезнее выглядел Краснодарский пищевой институт. Именно там серьёзно изучали органическую химию, работали с целлюлозой, жирами, белками и другими высокомолекулярными соединениями. Именно из такого сырья химики в это время по всему миру пытались получать новые материалы и искусственные волокна.

Для человека, знавшего технологии двадцать первого века, это был почти идеальный старт. Я мог бы числиться обычным студентом, изучающим переработку сельскохозяйственного сырья, а вечерами, пользуясь доступом к реактивам, автоклавам и лабораторному оборудованию, заниматься совсем другими исследованиями.

Если бы не армия, именно так я бы и поступил. Однако служба грозила перечеркнуть все планы. Терять три-четыре года я не собирался. За это время другие молодые химики успеют окончить институты и занять лучшие места. В науке такая фора дорогого стоит. Поэтому лишние три года в техникуме казались вполне разумной платой за возможность не выпасть из гонки.

За воротами на Леваневского обнаружился тихий, типично краснодарский дворик. Под старой раскидистой акацией, на деревянном крыльце временной канцелярии, курили двое мужчин в форменной одежде с эмблемами скрещённых молота и разводного ключа на петлицах. Уточнив у них, где секретарь, я без проблем прошёл внутрь.

За массивным столом, заваленным личными делами учащихся, сидела женщина в очках с толстыми линзами.

— Вам чего, молодой человек? — не поднимая глаз от ведомости, поинтересовалась она.

— Насчёт учёбы, — честно ответил я.

— Приём документов закончился в июле. Занятия уже два месяца как идут.

— На будущий год разузнать, — добавил я. — Заканчиваю десятый класс. Интересует специальность «Технология переработки нефти и газа». Какие экзамены сдавать? Когда? Большой ли конкурс?

Женщина наконец оторвалась от бумаг и внимательно посмотрела на меня.

— В августе будете сдавать письменную и устную математику, физику и сочинение по русскому языку. Конкурс большой. Нефтяники сейчас стране позарез нужны — по три человека на место. И учтите: обучение платное. Для Краснодара — сто пятьдесят рублей в год.

Сто пятьдесят рублей для нашей семьи — сумма немалая. Но я рассчитывал следующим летом снова поработать в аптеке. Тётя Нина меня не забыла. Когда у мамы случился жуткий приступ мигрени, тётя Нина втихую вынесла и продала мне дефицитный пирамидон, которого во всем Краснодаре было не достать. Для бабушки передала баночку медицинского горного мёда.

Недавно заведующая заходила к нам домой, попросила нарисовать санитарный бюллетень о профилактике простудных заболеваний. Мне не жалко. Главное — поддерживать хорошие отношения. Тогда же тётя Нина спросила, не хочу ли я по вечерам убираться. Так-то в аптеке была уборщица Семёновна, старенькая бабушка, которая мыла полы в зале два раза в день и наводила порядок в других помещениях.

Платили ей двести рублей в месяц за не самую сложную работу. Но с осени аптеке продлили часы работы, и Семёновна до закрытия оставаться не могла — силы уже не те, да и с внуками сидеть надо. Она отрабатывала свои часы и уходила в пять. Фасовщицы между собой поделили эти своеобразные дежурства. Мыть пол в основном зале после закрытия аптеки обязательно нужно. Утром торговый зал должен быть чистым, но кто пойдёт махать шваброй за сто рублей? Мне бы сто рублей не помешали, но учеба была в приоритете, и я отказал тёте Нине. Нужно школу с золотой медалью закончить.

К секретарю техникума у меня оставался как раз этот вопрос.

— А если я окончу школу с золотой медалью, сколько экзаменов придётся сдавать?

Перо в руке женщины замерло. Она поправила очки и посмотрела на меня уже иначе. Похоже, будущие медалисты в техникумы заглядывали нечасто. Обычно они штурмовали институты.

— Медалист? — уточнила она. — Ну, товарищ будущий медалист, тогда разговор совсем другой. Принесёшь в июне аттестат с золотой медалью — зачислим без вступительных экзаменов. Кроме того, от платы за обучение медалисты освобождаются. И стипендию будешь получать повышенную. Если, конечно, отличную учёбу удержишь.

Вот это уже совсем другое дело.

Получалось, что государство охотно вкладывалось в тех, кто хорошо учился. Слабым приходилось платить за образование из собственного кармана, а лучших, наоборот, старались поддержать. Для меня же такая система выглядела почти идеальной. Золотая медаль освобождала от платы за обучение, а повышенная стипендия позволяла не сидеть на шее у матери. Оставалось только подтвердить свои знания.

Впрочем, до этого ещё нужно было дожить. Сначала — благополучно закончить десятый класс, не сбавлять темпа в комсомольской работе и спокойно дождаться лета пятьдесят второго.

Наконец наступило седьмое ноября.

Праздничный Краснодар встретил небольшим утренним морозцем и оглушительными маршами, гремевшими из репродукторов на каждом столбе. Город, ещё хранивший на окраинах шрамы войны, в центре буквально преобразился. Фасады домов на улице Сталина затянули кумачовыми полотнищами, повсюду алели флаги, транспаранты и портреты вождей.

Парад школьников в 1951 году был делом серьёзным. Наша одиннадцатая мужская школа построилась на Октябрьской ещё без четверти семь. Коля Воронов с красной повязкой на рукаве носился вдоль строя, проверяя нас.

— Хадыжа, транспарант ровнее держи! Не позорь десятый «Б»! — весело крикнул мне Борька Хмель.

Сам он ухитрялся следить за всеми, балагурить, громко читать подходящие случаю стихи и подмигивать девчонкам из соседней женской школы, проходившим мимо, что сильно раздражало комсорга десятого «А». Назначенный правофланговым Герман Лужской стоял во главе колонны с огромным букетом бумажных хризантем и судя по выражению лица, цветы ему нести не хотелось.

Самое интересное началось, когда мимо нас прошли курсанты в парадной авиационной форме и следом спецшкола ВВС № 12. Мы как раз остановились у сквера, и весь наш класс дружно бросился к краю тротуара.

— Смотрите, ВВС идут! — выкрикнул Борька.

Десятый «Б» дружно принялся высматривать в строю Михаила и Толика.

Спецшкола шла идеальной, монолитной коробкой. Больше сотни воспитанников в тёмно-синих суконных шинелях. Шаг чеканили так дружно, что, казалось, под ногами гудела и дрожала брусчатка. Где-то в третьем ряду безупречно печатали шаг Мишка с Толиком. Сам я их сразу не разглядел — это наш комсорг Лёнька Радченко, самый высокий в классе, первым заметил ребят и крикнул, чтобы все смотрели на третий ряд.

Шли они на загляденье. Головы чётко повернуты в нашу сторону, подбородки приподняты — настоящие будущие лётчики. Весь наш класс, включая Воронова, дружно грянул:

— Ура-а-а!

Уже вечером Мишка с Толиком прибежали к нам на Калинина. В честь праздника воспитанников спецшколы отпустили в увольнение до десяти вечера. Едва переступив порог, они привычно скинули тяжёлые шинели, стащили сапоги, переоделись в мои домашние вещи и, конечно же, сразу принялись делиться впечатлениями.

— Ух, Валёк, ну и денёк! — выдохнул Толик, блаженно вытягивая ноги под столом. — Мы с шести утра на ногах. Знаешь, как нас замполит перед парадом гонял? Чуть ли не с линейкой каждый шаг проверял. Мы же только поступили, строевой толком не знали, но из-за роста нас без разговоров в парадную коробку утвердили — «для фасада». Замполиту картинка нужна была идеальная. Кто бы хоть раз со строя сбился — прощай увольнение на месяц.

Мишка бережно взял кусок пирога, который баба Лиза уже успела подвинуть ему, кивнул и добавил:

— Зато перед самым выходом к нам в расположение полковник пришёл с проверяющим из округа. Генерал-майор авиации, весь в орденах. Мы как раз в фойе стояли. Генерал посмотрел на строй, потом подошёл ко мне, хлопнул по плечу и говорит начальнику школы: «Хорошая смена растёт».

Осенние каникулы пролетели незаметно.

На днях я снова заглянул к тёте Нине в аптеку — узнать, не нужно ли чего нарисовать или оформить. Оказалось, что санитарные бюллетени по инструкции полагалось выпускать каждый месяц, так что моя помощь пришлась очень кстати. В конце года по всем городским аптекам должны были подводить итоги социалистического соревнования.

Я совершенно бесплатно подготовил ещё два плаката. Мне несложно, зато теперь, если понадобится какое-нибудь дефицитное лекарство, можно будет не переживать. Заведующая добро помнила.

Заодно тётя Нина заверила, что место подменного рабочего будет ждать меня и следующим летом. Коллектив только обрадуется. Многие фармацевты мечтали уйти в отпуск в июле или августе, но отпустить сразу нескольких человек заведующая не могла — работать было некому. Если же на это время выходил я, она спокойно отпускала отдыхать сразу двоих сотрудников.

Снова началась школа. Я буквально рвал жилы, стараясь как можно ярче проявить себя. Сам вызывался писать рефераты, не отказывал преподавателям в помощи. После уроков оставался мыть лабораторную посуду в кабинете химии, поддержал нашу учительницу литературы с её идеей провести вечер поэзии и сумел затащить туда почти весь класс. Особого восторга пацаны не испытывали, но пришли. Слушали стихи, а некоторые даже сами что-то читали.

Больше всего я рассчитывал на Бориса. Такие мероприятия были как раз в его духе. Но Борька Хмель не появился. Его парта пустовала уже третий день. Мы с ребятами решили, что он простудился. Конец осени всё-таки, на Кубани в это время сырость пробирает до костей.

Хмурое лицо Николая Воронова и отсутствие Борьки я поначалу между собой не связал.

Потом по школе поползли слухи. Их источником, как всегда, оказался Фитиль. Скривив губы в довольной усмешке, Самарин процедил:

— Докривлялся ваш артист. Отца его в понедельник ночью забрали. Прямо из дома. Болтнул лишнего про вождя и хлебозаготовки. Чистая «десятка» по пятьдесят восьмой.

В тонкостях Уголовного кодекса я ещё не разбирался. Зато Сергей, явно наслаждаясь произведённым впечатлением, тут же пояснил, что речь идёт о статье 58−10 — антисоветская агитация. Получалось, что Борька, наш весёлый, неугомонный Борька, в одночасье стал сыном «врага народа»!

Класс раскололся почти сразу.

Самарин вместе с Вовкой Галушко принялись собирать подписи за исключение Хмеля из комсомола. На переменах они демонстративно обходили его парту стороной, перешёптывались по углам. Наш комсорг, сын профессора мединститута Лёнька Радченко подсел ко мне и, не поднимая глаз, тихо прошептал:

— Валь… ты с ним это… поосторожнее теперь. Мама сказала, к таким семьям лучше не приближаться.

Пацаны из десятого «Б» не были плохими. Они просто боялись. За родителей, за свои семьи, за спокойную жизнь и учёбу в лучшей школе города. Я почти не сомневался, что из школы Борьку не выгонят. А вот исключение из комсомола и глухой бойкот со стороны большинства одноклассников выглядели вполне реальной угрозой. Ещё несколько дней назад он был душой класса. Теперь же превратился в человека, рядом с которым многие побоятся даже сесть за одну парту.

В пятницу Борька пришёл.

Он вошёл в класс за минуту до звонка. Куда-то исчезли привычная пружинистая походка и вечная улыбка счастливого человека. Под глазами залегли тёмные круги. Не глядя по сторонам, Хмель молча прошёл к своей парте и принялся доставать учебники. Вокруг него словно возникла невидимая стена.

Галушко уже победно ухмылялся, явно предвкушая, как начнёт травлю прямо при учителе. Глубоко вздохнув, я взял портфель, поднялся и на глазах у притихшего класса уверенно подошёл к Борису. Тот поднял на меня глаза. В них застыл какой-то собачий страх. Будто он ждал удара, насмешки или подлости. У меня невольно сжалось горло. Молча поставив портфель на общую скамью парты, я спокойно сел рядом.

— Привет, Борь. Дай ножичек, а то у меня карандаш сломался, — как можно беспечнее произнёс я.

Фитиль на первой парте аж зубами скрипнул, а Галушко недовольно нахмурился. Но мне было всё равно. Я прекрасно понимал, что по меркам 1951 года совершаю поступок почти безрассудный. Мой план с техникумом, химией и будущей работой накрывался медным тазом. И всё же бросить Борьку одного я не мог. В любой реальности человеком оставаться важнее.

После уроков Николай Воронов догнал меня. Ухватив за рукав пальто, он почти силой увёл за угол здания. Лицо у Кольки было бледным, а губы заметно подрагивали — то ли от холода, то ли от нервов.

— Хадыжа, ты что творишь? — зло выдохнул он. — Ты зачем к нему подсел на виду у всей школы? Ты вообще понимаешь, что наделал?

— Я-то понимаю, Коль, — спокойно ответил я, высвобождая руку. — А вот ты, кажется, забыл, что ещё неделю назад Борька был для всех примерным комсомольцем. Мы вместе металлолом собирали, стенгазету делали. И что теперь? Его отец что-то ляпнул, а мы должны сделать вид, будто Хмель сам преступником стал?

Воронов пугливо оглянулся по сторонам.

— Ты мне тут демагогию не разводи! — зашептал он и прижал меня к холодной стене. — Думаешь, я совсем чурбан? Думаешь, мне Борьку не жалко? Да мы с ним в одном доме выросли! Но ты своей головой подумай: завтра Самарин настрочит донос в райком. На Хмеля, на тебя… и на меня как на секретаря, который потерял политическую бдительность. Лужской только этого и ждёт. Его папаша в крайкоме давно почву готовит, чтобы сыночка потом протолкнуть.

Коля сорвал с головы кепку, скомкал её в кулаке и с досадой ударил по колену.

— Если меня из комсомола выгонят, я переживу, — продолжил он. — Но отца моего с должности снимут. Понимаешь? Просто снимут. За то, что плохо сына воспитал. А у меня две младшие сестрёнки. Их кормить надо. В среду будет открытое комсомольское собрание. Из райкома уже спустили решение: Хмеля исключить. Единогласно. И если ты, Валька, поднимешься и начнёшь его защищать, ты не Борьке поможешь. Ты себя утопишь. И меня заодно.

Я смотрел на Кольку и понимал, в какие страшные тиски зажала нас эта эпоха. По натуре он был золотым парнем — честным, работящим, всегда готовым стоять за своих. Но сейчас против него работала безжалостная система, где один неверный шаг мог искалечить судьбы сразу нескольких семей.

Мой собственный план с химико-технологическим техникумом тоже рушился на глазах. Меня самого могут исключить из комсомола за «пособничество семье врага народа», приёмная комиссия летом пятьдесят второго года даже смотреть не станет на мой отличный аттестат.

— Я тебя понял, Коля, — произнёс я. — Собрание так собрание. Исключать Борьку придётся. Тут мы против системы не попрём.

Воронов заметно расслабился.

— Хотя у меня есть условие, — добавил я, глядя ему прямо в глаза. — Голосовать будем. Но травить его в школе я Лужскому не позволю. На уроках Борька сидит со мной. И Самарин больше не откроет рот в его сторону. Организуй это как секретарь комсомольской организации. Сделай так, чтобы всё прошло быстро, без публичных унижений, без этих показательных покаяний. Борька этого не выдержит. Сделай по-умному, Коль.

Воронов молча кивнул, нахлобучил кепку и, не говоря больше ни слова, быстро зашагал в сторону улицы Сталина.

Я остался стоять один.

В кармане пальто лежала записка, которую Борька незаметно сунул мне перед самым концом уроков. В ней он коряво нацарапал карандашом: «Валька, приди вечером. Маме совсем плохо».

Постояв немного и тихо ругнувшись, я отправился к Борьке домой. Они жили в старом двухэтажном кирпичном доме на улице Кирова. Я здесь был один раз и нашёл квартиру без проблем. Дверь почему-то оказалась незапертой.

— Борь, это я, — тихо позвал я, переступая порог.

В квартире царил полумрак. Единственным источником света была керосиновая лампа на кухонном столе. Никогда прежде я не видел жилья после обыска. А тут невольно оторопел от открывшегося передо мной зрелища. Казалось, по комнатам пронёсся ураган. Ящики комода были вывернуты, по полу валялись старые журналы, дверцы платяного шкафа сорваны с петель, а на паркете отпечатались грязные следы сапог.

Мать Борьки сидела в углу, закутавшись в серую пуховую шаль. Она покачивалась из стороны в сторону, глядя в одну точку, и машинально перебирала пальцами бахрому.

Сам Борька примостился рядом на полу, подтянув колени к груди. Увидев меня, он даже не попытался подняться.

— Валька… — едва слышно произнёс он. — Они всё забрали. Папины наградные часы, письма с фронта, деньги, мамины украшения… даже сберегательную книжку. Сказали — конфискация имущества. Мама с понедельника ничего не ест. Только воду пьёт… и молчит. Я не знаю, что делать. От папы на железной дороге сразу отказались, вычеркнули из списков задним числом, как только выписали ордер на арест. А нам из жилотдела велели до конца следующей недели освободить квартиру. Хоть в подвал иди, хоть на улицу…

Осторожно переступив через разбросанные книги, я присел перед ним на корточки. Смотреть на Борьку было тяжело. Статья пятьдесят восемь, обвинение в антисоветской агитации — по нынешним временам страшнее этого было придумать трудно.

— С жильём что-нибудь придумаем, Борь, — твёрдо пообещал я. — Поспрашиваю у соседей у нас на Калинина. Может, кто-нибудь сдаёт комнату или хотя бы угол — там места тихие, да и я рядом буду, пригляжу, если что. Главное сейчас маму поднять.

Я полез в карман пальто и достал небольшой бумажный свёрток. Баба Лиза утром сунула мне несколько кусочков колотого сахара — сказала, чтобы на большой перемене купил в буфете стакан чая. Но мне не до того было.

— Возьми, — протянул я свёрток Борьке. — Пусть мама хотя бы сладкой воды выпьет. Сейчас ей силы нужны.

Борька взял свёрток дрожащими пальцами и вдруг уткнулся лицом в мои колени. Его плечи судорожно заходили ходуном, но он не рыдал, не кричал, а плакал беззвучно, давясь слезами.

В среду на комсомольском собрании Колька Воронов поднимет руку за его исключение. Подниму руку и я. Поднимет наш комсорг Лёнька Радченко и весь десятый «Б». Потому что иначе эта безжалостная машина пройдётся уже по нашим семьям. Но здесь, в полутёмной разгромленной квартире, я дал себе слово: что бы ни случилось дальше, Борьку я не брошу.