Сентябрь пролетел как один день. Мишка с Толиком окончательно освоились в спецшколе ВВС. Когда приходили к нам, уже по привычке переодевались в мою старую одежду. Разница в возрасте у нас год. К тому же я питался лучше, чем эти поселковые мальчишки, поэтому был выше их примерно на полголовы. Всё, из чего я успел вырасти, им подходило идеально.

У меня же в школе началась своя круговерть. Учителя принялись закручивать гайки и буквально завалили нас контрольными и проверочными. Вдобавок оживилась комсомольская организация. От каждого класса требовали результатов буквально во всём: от сбора металлолома до культурно-массовой работы.

— Валька, выручай, — перехватил меня Воронов в один из дней сразу после урока физики. — По твоему профилю дело. Райком требует выпустить экстренный сатирический листок. У нас по школе успеваемость по точным наукам просела, а некоторые несознательные элементы из десятого класса вообще уроки прогуливают. Нужен зубастый фельетон. И рисунок такой… чтобы до печёнок пробрало. На тебя одна надежда.

Николая Воронова уважали. Он не был из тех занудных активистов из райкома, которые только лозунгами сыплют. Колька умел зажечь, работал за троих и всегда стоял горой за ребят перед директором.

— Сделаю, — пообещал я. — Дай мне пару дней. Срифмую так, что прогульщики сами в класс прибегут.

— Вот и отлично! И со стенгазетой к Седьмому ноября не затягивай.

Николай пожал мне руку и умчался дальше по своим делам.

Закинув портфель на плечо, я заглянул в кабинет математики. Там было пусто, если не считать Борьки Хмеля. Тот сидел верхом на парте, закинув ногу на ногу, и с самым серьёзным видом крутил на пальце классный журнал, словно цирковой артист — тарелку.

В самый первый день учёбы у нас с Хмелём вышел небольшой конфликт из-за моего имени. Борька был парнем озорным, за словом в карман не лез, и было в нём что-то артистическое. Любую, даже самую скучную историю он умудрялся рассказать так, что весь класс покатывался со смеху.

Заметив меня, Хмель ловко поймал журнал, прижал его к груди и состроил трагическую мину, словно актёр.

— О, великий бытописатель нашей эпохи! Валентин, внемли мне! Неужто Воронов опять запряг тебя на галеры просвещения? Неужто снова будешь бичевать пороки нашего класса своим острым пером?

— Буду, Борька, обязательно буду, — рассмеялся я. — И тебя туда впишу, если физику до пятницы не исправишь.

Хмель соскочил с парты, прижал руку к сердцу и театрально поклонился.

— Помилуй, начальник! Физика — сухая наука для ремесленников, а я рождён для высокого искусства! Кстати, насчёт искусства… Ты ведь знаешь, что со следующей недели начинается общешкольный сбор металлолома? Одиннадцатая должна утереть нос всем. У меня есть план, Валька. Только нужен толковый напарник. Что скажешь? По рукам?

Я посмотрел на эту хитрую ухмыляющуюся физиономию и… согласился.

Ладно. Найдётся кому посвятить следующий фельетон и без Бориса.

Вечером я засиделся за столом. Обложившись черновиками, дописывал сатирическую статью о прогульщиках. Мама вошла в комнату с кружкой горячего чая и остановилась у меня за спиной. Взяв со стола один из листов, она быстро пробежала его глазами, привычно поправила карандашом пару грамматических ошибок, но уходить не спешила. Что-то её зацепило в моём тексте.

— Ох, Валька, — вздохнула мама. — Смотрю на тебя и точно себя в молодости вижу. И упрямство у тебя моё, Жериковское. Знаешь, а ведь я в твои годы тоже спуску никому не давала.

Она присела на стул, обхватив ладонями кружку.

— Мы тогда в посёлке Двигательстрой жили, сейчас это город Каспийск, — продолжила мама. — Работала в редакции газеты «Даёшь двигатель!», где и начала писать свои первые фельетоны. Ух и злая же я была на язык — никому спуску не давала! Даже отцу твоему. Ему как раз больше всех доставалось. Никто из начальства и не догадывался, что я — та самая Жерикова, которая разгромные статьи пишет и каждую неделю терроризирует в фельетонах начальника механизации Шекуна. Меня там уважительно величали «мадам Шекунова».

Отложив ручку, я стал внимательно слушать. От матери подобные откровения перепадали редко.

— Даже секретарь парткома меня к себе вызывал, строго увещевал: «Жерикова, ну поимейте совесть, оставьте вы Шекуна в покое!». А как его оставишь? Я ведь членом редколлегии была, мне палец в рот не клади. Помню, уже беременная тобой ходила, живот огромный, зимняя шуба еле-еле на пуговицах застёгивалась. И вот в таком виде моталась по котлованам, мёрзла на ветру, выискивала недостатки и громила отца в заметках по первое число. За каждую статью мне гонорар платили. Зарплата вместе с этими гонорарами иногда даже превышала оклад мужа.

Сделав глоток чая, мама продолжила:

— Не подумай, не одной критикой тогда жила. И стихи писала, и передовицы. А тебя, сокола, я вообще на бегу родила. Буквально со строительной площадки добежала до медпункта. Там врачи перепугались, всех людей на улицу выгнали… Хорошо, что я на этот раз сжалилась над Юрой и не стала писать очередную статью. А ведь хотела! Настоящую разгромную заметку в номер готовила, потому что строительство нормальной больницы и родильного отделения затягивалось. Во всём он у меня тогда был виноват…

Мама замолчала, и улыбка сошла с её губ. Она перевела взгляд на старую отцовскую фотографию в рамке, стоявшую на комоде.

— Работать приходилось много, на износ, — наконец снова заговорила она. — Завод взял шефство над новостройкой в Средней Азии, и Юру на год отправили туда начальником механизации. По тем временам это была очень серьёзная должность. Когда командировка закончилась, Юрочка уже был тяжело болен. Скоротечная чахотка… Сгорел совсем молодым. Так что ты пиши, сынок, пиши. Фельетоны — дело нужное. Правду люди должны знать.

Мама поднялась, потрепала меня по затылку и вышла из комнаты, тихо прикрыв дверь.

А я остался сидеть над своей школьной тетрадкой. Посмотрел на карикатуры, на строчки своего фельетона, где осуждал систематически опаздывающих учеников, и как-то это всё показалось мелким, незначительным. Невольно я восхитился поколением, к которому принадлежала мать. Они строили заводы, поднимали страну, воевали с Гитлером, растили детей, успевали писать статьи и спорить с начальством. И всё это — не считая себя героями. Просто жили.

Комсомольское собрание назначили на четверг, сразу после шестого урока. Проводили его в актовом зале. За длинным президиумным столом, покрытым кумачовой скатертью, сидел Николай Воронов, сосредоточенно перелистывая протоколы.

Рядом, вальяжно откинувшись на спинку стула, расположился Герман Лужской — комсорг десятого «А», сын крупного чиновника из краевого управления торговли. В комсомол он вступил вполне осознанно, рассматривая его как первую ступень будущей номенклатурной карьеры.

Чуть поодаль, у самого края стола, примостился Сергей Самарин из нашего класса по прозвищу Фитиль. Борька Хмель называл его «главным ухом школы». Отец Самарина служил в органах, и сам Серёга перенял от него не самые лучшие привычки: ходил тихо, записывал много, а на уроках постоянно исподтишка наблюдал за классом.

— Товарищи, прошу тишины! — Воронов постучал карандашом по графину с водой.

Зал нехотя притих.

— На повестке дня два вопроса. Первый — подготовка праздничного шествия к Седьмому ноября. Второй, более серьёзный, — дисциплина и успеваемость. По итогам сентября десятый «Б» сдал позиции по математике. Кроме того, некоторые товарищи систематически опаздывают на первый урок.

Герман Лужской усмехнулся, поигрывая дорогой заграничной авторучкой — подарком отца. Почему-то этот щёголь считал, что раз его к школе подвозит служебная машина, то и опоздать на несколько минут вполне позволительно.

— Николай, давай смотреть правде в глаза, — перебил он. — Успеваемость падает потому, что актив занимается не тем. Вот взять хотя бы Валентина. Наш главный редактор тратит слишком много времени на карикатуры. Вчера я видел черновик его нового сатирического листка. Это же чистой воды зубоскальство! Вместо того чтобы поднимать боевой дух комсомольцев, он выставляет наших ребят на посмешище. Карикатура на Кузнецова — прямой подрыв авторитета старосты десятого «А».

— По-моему, Кузнецову просто надо поменьше бегать в кино на утренние сеансы, — подал голос Борька Хмель с последнего ряда. — Валька нарисовал всё как есть. Или у нас критика уже не в почёте, Герман?

По залу прокатился смешок.

Лужской недовольно поджал губы, а Самарин тут же раскрыл блокнот и что-то быстро записал. Затем поднялся и негромко произнёс:

— Хмель, тебе слова не давали. Я считаю, что Герман прав. В стенгазете Валентина слишком много мещанского юмора. Мы учимся в лучшей школе города, и ответственность на нас особая. Между тем хотелось бы понять, в каком окружении находится товарищ Жериков. Я слышал, что к нему домой, на улицу Калинина, регулярно приходят какие-то молодые люди в военной форме без знаков различия. Потом переодеваются в гражданское. Хотелось бы услышать объяснение.

В зале повисла тишина. Все взгляды обратились ко мне.

Коля Воронов нахмурился. Борька Хмель перестал улыбаться и удивлённо поднял брови. Слова Фитиля явно произвели впечатление. Похоже, Самарин каким-то образом подсмотрел, как Мишка с Толиком помогали бабе Лизе по хозяйству. Из совершенно обычной истории этот деятель умудрился слепить политически подозрительную.

Как же, порой, меня бесит это время, в котором я оказался! И ведь знаю, что вскоре приструнят этих всех «деятельных», но пока приходится терпеть и оправдываться. Любую мелочь при желании можно было раздуть до серьёзного обвинения.

Пришлось подняться со своего места. Лужской победно ухмыльнулся, а Самарин, довольный произведённым эффектом, уже приготовился выслушивать мои оправдания.

Не на того напал.

— Комсомолец Самарин, — громко начал я, чтобы меня хорошо слышал весь зал. — Ты сейчас наговорил здесь на очень серьёзный разговор. Только вот беда: твоя бдительность, Сергей, почему-то всё больше напоминает не бдительность, а пустую подозрительность. А это уже приносит вред.

Самарин от такой отповеди даже растерялся.

— Ты кого «подозрительными типами» назвал? Ребят, которые бывают у меня дома? Так я открою тебе страшную тайну. Это воспитанники Краснодарской специальной средней школы ВВС № 7. Будущие советские лётчики. Те самые, которым совсем скоро доверят защищать наше небо. А переодеваются они у меня дома потому, что помогают моей бабушке по хозяйству. Пока одни вскапывают огород, другие, выходит, по чужим дворам заглядывают?

По залу прокатился одобрительный гул. Я заметил, как Воронов едва заметно улыбнулся.

— И вот теперь у меня вопрос к комсомольской организации, — продолжил я, уже обращаясь к президиуму, словно забыв о Самарине. — Почему комсомолец Самарин вместо подготовки к Октябрьским праздникам занимается сбором слухов о воспитанниках военной школы? На каком основании он позволяет себе публично бросать тень на будущих сталинских соколов? Мне кажется, комсомольцу Самарину стоит крепко задуматься, прежде чем разбрасываться подобными обвинениями. Потому что такая «бдительность» легко может превратиться в дискредитацию честных советских людей.

— Правильно, Хадыжа! — крикнул с заднего ряда Борька Хмель. — Пусть сначала думать научится!

Его тут же поддержали ещё несколько человек.

Самарин растерянно посмотрел на Лужского, ища поддержки, но Герман, мгновенно почувствовав, куда повернулось настроение зала, демонстративно отвернулся к окну, будто всё происходящее его совершенно не касалось. Фитиль медленно опустился на своё место под дружный смех ребят.

Николай снова постучал карандашом по графину.

— Так, комсомольцы, тише! Попрошу без балагана. Вопрос с «подозрительными лицами» считаю исчерпанным. Товарищу Самарину объявляется устное замечание за распространение непроверенных слухов и отвлечение собрания от повестки дня. Валентин, садись. Стенгазету и фельетон жду к понедельнику. Продолжаем собрание.

Я сел на своё место.

Борька Хмель незаметно протянул мне ладонь.

— Ну ты дал, Хадыжа… У Фитиля аж очки запотели.

В следующее воскресенье я в красках расписал Мишке и Толику наше комсомольское собрание. Когда дошёл до момента, где Сергей Самарин обозвал их «подозрительными типами», Толик даже воздухом поперхнулся.

— Подозрительными⁈ — возмутился он.

— Ладно тебе, Толян, остынь, — куда спокойнее отреагировал Михаил. — Валька его красиво срезал. А про сталинских соколов ты здорово завернул, Валь.

— Ладно, соколы, — подмигнул я парням. — Быстро заканчиваем с бабушкиными делами и идём искать металлолом. Мне Борька сказал, что знает одно интересное место. Надо проверить.

— И где же? — тут же подался вперёд Мишка, в котором мгновенно проснулся азарт.

Какой нормальный пацан откажется покопаться в груде железа?

— Где-то за заброшенными складами, у реки. Подробностей сам не знаю. Говорит, с сорок третьего там валяется всякий военный хлам. Всё крупное местные давно растащили, но за дальним ангаром вроде бы лежит полузасыпанный остов немецкого грузовика и какие-то обломки самолёта. Туда никто не суётся — боятся. Но Борька уверяет, что всё давно проверено, мин нет.

— Идём! — решительно сказал Мишка. — Руки есть, силы хоть отбавляй. Заодно и твоему Хмелю поможем, раз парень толковый.

У меня в этой затее имелся и свой, сугубо практический интерес. Металлолом первых послевоенных лет — это не только ржавые кровати и погнутые кастрюли. Среди разбитой техники можно было найти массу полезных вещей: медные трубки для самодельного перегонного аппарата, цветные металлы, а если повезёт — и аккумулятор, из которого можно добыть свинец.

Через час мы встретились с Борькой у трамвайного кольца. Увидев моих друзей, Хмель сначала удивился. Пришлось вкратце рассказать ему, как мы познакомились, облазив окрестные леса Хадыженска в поисках того, что оставила после себя война. Этих двоих хлебом не корми — дай только покопаться в старом железе.

Борис возражать против такой компании не стал и повёл нас по таким кушерям, что словами не передать. Неудивительно, что сюда до сих пор никто не добрался. Мы продирались сквозь кусты, заросли бурьяна по пояс и колючий чертополох. Сам Борька, шагавший впереди с обрезком толстой водопроводной трубы на плече, то и дело чертыхался, вытаскивая из рукавов цепкие репьи.

— Вот оно! — наконец торжественно объявил он, раздвигая густые кусты.

Перед нами, наполовину ушедший в землю, лежал искорёженный, обгоревший остов тяжёлого немецкого грузовика. Чуть поодаль из земли торчал обломок самолётного крыла.

Пацаны сразу оживились. Мишка с Толиком профессионально оценили фронт работ и принялись раскачивать тяжёлую рессору, прикидывая, как лучше отделить её от рамы.

Я же, пока Борька с энтузиазмом расписывал, как мы потащим этот лом на школьный двор и утрём нос Лужскому и всему десятому «А», решил осмотреться.

Чутьё не подвело.

Прямо под обломками кузова, наполовину засыпанный сухой глиной, лежал длинный металлический ящик. Опустившись на колени, я принялся осторожно разгребать землю.

— Валёк, ты чего там, клад нашёл? — крикнул Хмель.

— Вроде того, — отозвался я, ухватившись за брезентовую ручку и с трудом вытаскивая ящик на свет.

Это оказался немецкий армейский фильтрационный комплект для очистки воды в полевых условиях. Жестяной ящик почти полностью сгнил, но внутри, завёрнутые в промасленную ветошь, лежали настоящие сокровища.

Во-первых, три толстостенные стеклянные колбы со шлифами — тяжёлое, качественное немецкое лабораторное стекло, способное выдерживать сильный нагрев и приличное давление. В моей нынешней реальности раздобыть такие колбы обычному десятикласснику было практически невозможно. А тут — настоящий подарок судьбы, просто «рояль в кустах».

— Парни, идите сюда, помогите вытащить! — позвал я.

Мишка с Толиком тут же подбежали и без особого труда вытащили тяжёлый ящик из-под обломков.

— Ого, трубки медные! — одобрительно хмыкнул Мишка. — И стекло какое-то чудное. Зачем оно тебе, Валь?

— Для науки, Мих. Пойдёт в мой личный фонд, — заговорщически подмигнул я.

Борька к моей добыче отнёсся с пониманием. Возникла только одна проблема — как всё это утащить. В итоге решили мои трофеи пока спрятать неподалёку, в овражке, тщательно присыпав землёй. Заберу позже. Сейчас же понесём в школу то, что сумеем поднять.

Усталые, перепачканные ржавчиной и глиной, мы наконец добрались до школьного двора. Там уже собрались почти все старшие классы. Воронов стоял с ведомостью, отмечая, кто и сколько принёс металлолома. Герман Лужской выглядел не слишком довольным. Подозреваю, воскресенье он предпочёл бы провести совсем иначе. Но положение обязывало, и приходилось работать наравне со всеми.

Куча металлолома десятого «Б» поначалу выглядела довольно скромно. Но только до нашего появления.

— Десятый «Б», за мной! — во весь голос крикнул я, сбрасывая на землю тяжёлый лом.

Ребята из класса «А» было дёрнулись за нами, но тут же натолкнулись на дружный отпор.

— Куда⁈

— Там наша добыча! — последовали возмущённые вопли.

Никто из моего класса не знал, откуда мы притащили всё это добро, но уже считали его своим и постарались избавиться от конкурентов. Мы ещё и пошли за ломом окружным путём. Пока весь металлом не перетащим, дорогу показывать не будем. Сбор металлолома для пацанов пятидесятых годов всегда превращался в подобие боевой операции.

Толика и Мишку я классу представил, пояснив, что это наши добровольные помощники и класс «Б» высказал одобрение. Разве что Самарин морду покривил.

Под вечер, когда все уже еле держались на ногах, Воронов объявил, что на сегодня хватит. Металлолом взвесили на больших промышленных весах, и пришло время подводить итоги. Я и без весов понимал: восьмые и девятые классы нам не соперники.

— Итак, товарищи! — привлёк к себе внимание Николай. — На данный момент по сбору металлолома лидирует десятый «А»!

Лужской вальяжно повернулся к нашей группе и снисходительно кивнул. Он как-то сумел привлечь дворника из крайкомовского дома, и тот выделил старые чугунные батареи из подвала. Герман буквально лучился самодовольством, поглядывая на меня и Борьку Хмеля.

— Ну что, где ваши показатели? Или вы только на комсомольских собраниях языком чесать горазды? Что-то не вижу вашего вклада в индустриализацию страны, — не удержался Герман от замечания.

Борька даже головы не повернул. Стоял будто режиссёр перед премьерой, и не сводил глаз со школьных ворот.

— Спокойно, не суетись, — с нарочитой важностью произнёс он. — Искусство, как и тяжёлая промышленность, суеты не любит. Валька, давай отмашку.

Я поднял руку и дважды махнул в сторону улицы.

На самом деле мы быстро поняли, что своими силами весь найденный лом не перетаскаем. Сделали три ходки и едва не надорвались. Тогда за дело взялся Борька. В ход пошли всё его обаяние, красноречие, артистизм и две бутылки керосина. Этого оказалось достаточно, чтобы уговорить дядю Гришу, извозчика из горторга.

Из-за угла школы, громыхая железом, медленно выехала большая ломовая телега.

Насколько я понял, семья у Бориса была далеко не бедной. Отец занимал какой-то руководящий пост на железной дороге, и две бутылки керосина для него не были большой потерей. Зато сын получил возможность себя проявить. И, надо признать, к спектаклю Борька подготовился основательно.

Поверх груды металлолома гордо восседали Мишка с Толиком, успевшие сбегать ко мне домой и переодеться в форму спецшколы ВВС. Под ними покоился огромный искорёженный остов немецкого грузовика, а сверху громоздились тяжёлая танковая рессора, гусеничные траки и ещё целая гора ржавого железа. Телега просела почти до самых осей.

Школьный двор мгновенно стих. Через секунду со всех сторон к воротам уже бежали мальчишки.

— Вот это да!

— Смотрите, немецкая рама!

— Да тут полтонны железа!

Лошади неторопливо остановились возле весов. Мишка лихо спрыгнул на землю, строевым шагом подошёл к опешившему Воронову и вскинул руку к пилотке.

— Товарищ секретарь комсомольской организации! Воспитанники седьмой специальной средней школы Военно-воздушных сил прибыли для оказания шефской помощи десятому «Б» классу одиннадцатой мужской школы! Металлолом доставлен в полном объёме!

Николай опешил от такого доклада, а потом широко улыбнулся.

— Вольно, соколы! Принимаем! Борька, Валька, разгружайте!

Надо было видеть лицо Германа Лужского. Его самодовольная улыбка медленно растаяла. Двести сорок килограммов батарей вдруг превратились в жалкую кучку железа рядом с нашей горой.

— Ну что, Фитиль… — Борька с грохотом сбросил на землю огромный швеллер, отчего Самарин поспешно отскочил в сторону. — Записывай. Десятый «Б» своё слово сказал.