Во вторник утром меня подкараулил Леонид Радченко с вопросом, кому отдать гитару.

— Это тебе подарок — на день рождения или, вон, считай, на 7 ноября, — отмахнулся я.

Лёнька кивнул, но выражение его лица меня чем-то зацепило. Я поинтересовался, что случилось.

— Ты слышал, что арестовали профессора Гольдфельда? — спросил он.

Естественно, о таком профессоре я не знал и не слышал.

— Моисея Абрамовича, заведующего кафедрой кожных и венерических болезней мединститута. Вчера взяли. Самарин-старший с оперативниками прямо на лекции арестовал. Говорит, целую банду отравителей в халатах в мединституте накрыли. В Москве сейчас распутывают «дело врачей».

— Лёнь, тебя же это не коснётся, — осторожно заметил я. — Вы свою чашу горя уже испили.

— Испили, — согласился он и после паузы добавил: — Нужно тебя с мамой познакомить. У тебя рассуждения такие взрослые. Она сейчас так сильно переживает из-за всего происходящего.

— Приду, обязательно приду. Ты только скажи, когда будет удобно, — без раздумий согласился я.

Дома меня ждал сюрприз. Нагрянули без предупреждения мамины сёстры — тётя Шура и тётя Нюра. Приехали они, конечно же, «по-родственному», но телеграмму могли бы прислать.

Когда я вошёл в комнату, там стоял запах валерьянки. Мама сидела у стола, пряча заплаканные глаза, баба Лиза хмуро гремела посудой у печки. Вот это мне сразу не понравилось. За своих женщин я кого угодно порву. И эти родственницы зря маму обидели. Оставалось разобраться, в чём, собственно, дело.

Вначале я, конечно, вежливо поздоровался. Разобрался, где какая из тёток. Тётя Шура жила и работала в Молдавии, но приехала специально по поводу дома и сначала посетила сестру в Гаграх. Именно она написала в письме, что хочет за дом шестьдесят пять тысяч. Теперь и тётя Нюра решила, что назначенные ею первоначально тридцать пять тысяч — слишком мало.

— … Пойми ты, Нина, мы же не чужие люди! Пятьдесят тысяч за весь дом — это по-божески. Зато сразу хозяйкой станешь, никто вас отсюда не попрёт, — втирала тётя Шура.

Оказывается, они первым делом разузнали у мамы, откуда у нас средства. И раз суммы в шестьдесят пять тысяч у нас нет и не будет, остановились на пятидесяти.

Внутри меня стало закипать глухое бешенство. Пятьдесят тысяч! Они решили выгрести у мамы всё до последней копейки.

Внешне я этого, конечно, демонстрировать не стал. Напротив, улыбнулся самой счастливой улыбкой, на какую был способен, а потом обратился к своим:

— Мама, ба, дорого это для нас. На Коммунаров третий от аптеки дом всего за тридцать семь продают. Купим его — ещё и Павлу на машину останется.

Все женщины дружно повернули в мою сторону головы.

— Валя, откуда про дом узнал? — поинтересовалась бабушка.

— Так Нина Ильинична сказала, — моментально ответил я. — Считай, ничего не поменяем. Тот же район, то же место.

Мама задумалась, а тётя Шура сориентировалась быстрее всех и привела разумный довод:

— По Коммунаров трамваи ездят. Шумно и летом пыльно.

— Зато там водопровод. К аптеке тянули, и все дома по той стороне оснастили, — парировал я.

Довод не подействовал. Теперь и тётя Нюра подключилась:

— Трамваи так дребезжат, что у вас книжки ваши умные с полок попадают, — заявила она.

— Тогда мы можем построить свой дом на Шаумяна, — отмёл я этот довод. — Государство бесплатно участки по шесть соток раздаёт. Знакомый у нас есть, дядя Гриша, помогал доску половую достать. Через него стройматериалы найдём. В помощники я парней из группы приведу. Отстроимся. И обойдётся это нам тысяч в семь-восемь.

— Не… Валюша, десять тысяч, а то и поболее, — возразила бабушка. — А Шаумяна до рынка или после? Это тоже, считай, наш район.

— Сходим в горисполком, выберем участок, — предложил я на полном серьёзе.

Между прочим, когда я узнал этот факт, то долго прийти в себя не мог. Шаумяна, это в будущем улица Рашпилевская, самый центр города. Представляете, в 1952 году в Краснодаре раздавали наделы под строительство домов бесплатно! Нюансы, конечно, были — как же без этого. Дом надлежало построить в течение трёх лет, иначе участок отбирали. Какую-нибудь лачугу тоже не засчитывали. Для строительства существовало несколько стандартных проектов.

Всё бы ничего, но со стройматериалами в это время была беда. Хотя, имея деньги, эту проблему решить можно было.

Тётки осеклись и недовольно воззрились на меня. Торги за дом продолжились.

Сами виноваты, что так по-хамски себя повели. Изначально мы собирались купить дом за сорок тысяч. Теперь же я стоял на цифре тридцать восемь и отказывался двигаться выше. Мама и бабушка почувствовали во мне главу семьи и помалкивали.

Тётя Шура пару раз картинно вскакивала, заявляя, что уезжает. Потом вспоминала, что дом вроде как её. Тут же заявляла, чтобы мы выметались прямо сейчас.

Причём, настолько достоверно «играла», что я даже начал прикидывать, куда съезжать. Были у меня на примете две комнаты. Одна — в доме, где бывший полицай жил, вторая — через стенку, там же. На Дубинке меня знают, бабушку и маму не обидят. Разве что мне до техникума добираться дольше.

Об этом я тёткам и поведал, правда, про район уточнять не стал. Сказал, что у одногруппника соседка две комнаты сдаёт. В результате всё же остановились на тридцати восьми тысячах. Как ни хотелось родственницам загрести побольше денег, но кто бы им их дал?

Дальнейшие дела с покупкой дома решали без меня. Я окунулся в учёбу и дела техникума.

Максим Сергеевич вызывал к себе, потребовал тексты и ноты песен. Он отчего-то очень скептически отнёсся к тому, что мы от имени техникума выставили песню никому не известного Белова. Стихи он прочитал, решил, что слова правильные, но без мелодии это ни о чём. Директор не посчитал нужным сохранить их для себя.

Неожиданно ему позвонили из районо, потом с радио. И у всех один вопрос — где ноты и текст.

Ноты у меня имелись, конечно. Их нам помогла написать мама Борьки. Но отдавать единственный экземпляр директору я не собирался. Поэтому ему пришлось немного подождать, прежде чем получил желаемое и передал ноты с текстом всем, кто их запрашивал.

С нашего курса тоже никто не поверил, что мы выдадим что-то достойное. Татьяна Ткачук после ноябрьских праздников ехидненько так поинтересовалась, как прошло выступление. Мне было некогда: я торопился оббежать преподавателей, чтобы официально отпроситься по поводу проводов друга в армию. Поэтому ответил Ткачук невнятно, а она разнесла по техникуму сплетню о нашем провале, чем сильно удивила Татаринова.

Васька даже ко мне подошёл с уточнением.

— Вась, тексты и ноты для радио спрашивают. О каком провале речь? — развеял я его сомнения.

Татаринов успокоился и стал задавать мне вопросы уже непосредственно по химии. Ему однозначно нравилось учиться в техникуме. Немного жаловался на общеобразовательные предметы, но мужественно тянул их — будущий профессор-химик.

У нас было очень много лабораторных работ. Не уверен, что в начале первого курса в институте их столько же. Там, наверное, вначале должны делать упор на теорию, на фундамент. Нам же сразу писали на доске: сделать то-то и то-то — и вперёд.

В очередной раз на лабораторной я порадовался тому, что в другой жизни, в те непростые для страны годы был таким любознательным. Пробовал себя в разных областях. Вася, мой тот друг, погибший в Чечне, одно время подбивал меня торговать вином. Выглядело всё просто: в одном месте купили дешевле, в другом продали дороже. Причём разливать вино по бутылкам мы сами не собирались — планировали покупать уже готовое.

Наивные были… Понятное дело, что и в этой области своя мафия.

Зато я тогда научился простому способу определить, натуральное вино перед тобой или спирт, подкрашенный красителем. И вот как раз у нас была очередная лабораторная: определить, настоящее ли вино принесла Антонина Васильевна или это подделка.

Пацаны из группы, как всегда, повеселились. Предложили налить им по стаканчику, а уж они тогда точно скажут, фальшивка это или нет.

По советским методикам тех лет для подобного анализа могли использоваться достаточно сложные химические реакции: осаждение дубильных веществ, изменение кислотности раствора и наблюдение за изменением окраски. Это долго, возни много, а результат не всегда позволял сразу определить, какой именно краситель использовали.

Но раз задание дано, все приступили к его выполнению.

За мной, как за самым сознательным элементом и комсоргом курса, Антонина Васильевна никогда особенно не следила — ей других пацанов хватало. Тот же Татаринов мог учудить такое, что караул.

Поэтому я спокойно занялся своим делом. Вынул лабораторное стекло из коробки. Затем в ступке растолок силикагель. Проверив, что по-прежнему никому не интересен, взял из ящика в углу кабинета немного гипса. Он нужен был, чтобы силикагель держался на стекле и не осыпался.

Капнул несколько капель обычной воды, размешал получившийся порошок до кашицы и нанёс её на пластинку.

Вторым стеклом я разровнял смесь. В результате получились две белые пластинки. Идти к сушильному шкафу не стал, а положил их рядом со своим столом на горячую чугунную батарею — на дворе середина ноября и топили в техникуме на совесть. Сам вроде бы сижу и читаю что-то в тетради, а на самом деле жду, пока пластинки просохнут.

Заодно прикидывал, как объясняться с Антониной Васильевной. Что сказать, откуда я это узнал?

Пластинки просохли быстро, став матово-белыми. Одну оставил для повторного опыта — в том, что он понадобится, я ничуть не сомневался.

Обмакнул тонкий стеклянный капилляр в вино и аккуратно коснулся им белого слоя. На пластинке расплылась бордовая точка. Греть её на батарее не пришлось: микроскопическая капля высохла сама буквально за десять секунд.

Пока она подсыхала, я приготовил простейший элюент — смесь спирта с уксусной кислотой. Налил совсем немного, лишь бы жидкость закрывала дно химического стакана. Аккуратно пинцетом поставил стеклышко вертикально. Точка исследуемого вина оказалась чуть выше уровня жидкости. Сверху накрыл стакан чашкой Петри, чтобы спирт не испарялся, и стал наблюдать.

Жидкость со дна стакана резво впиталась в белый слой и начала подниматься по стеклу. Дошла до бордового пятна и потащила его за собой, постепенно разделяя компоненты.

Одна часть окрашенного вещества почти сразу застряла внизу, образовав тёмную фиолетовую полосу. Другая пошла дальше, оставляя за собой яркий розовый шлейф.

Всё. Получилось.

И почти сразу я услышал сопение у себя за спиной. Преподавательница всё же подошла посмотреть чем я занят.

— Фальшивое вино, Антонина Васильевна, — повернулся я к ней, доставая пинцетом стеклышко из стакана. — Вместо нормального виноградного красителя здесь какой-то искусственный.

Преподавательница перевела взгляд с полосатого стеклышка на меня, потом снова на стеклышко. В её глазах читалось глубокое замешательство. Она осторожно забрала у меня пластинку и поднесла к самым глазам. И ожидаемо спросила:

— Жериков, откуда это у тебя? Где ты этому научился?

Группа вокруг притихла. Даже Татаринов перестал греметь пробирками и повернулся в нашу сторону.

Ответ у меня уже был готов и отвечать я стал сразу.

— В эвакуации, Антонина Васильевна. Мы ведь в войну далеко были, в Приморье. В Камень-Рыболове я познакомился с одним профессором из Ленинграда. Кажется, Хромов его фамилия. Или Хомский. Точно не помню, мелкий тогда был. Профессор помогал там военным качество сырья проверять.

Антонина Васильевна слушала меня внимательно.

— Он со мной, пацаном, возился, — продолжал я. — Спиртовку зажигал, фокусы разные показывал. Вот тогда у меня первая любовь к химии и появилась. А этот трюк со стеклышком я на всю жизнь запомнил. Профессор говорил, что в полевых условиях, когда под рукой нет реактивов и лаборатории, сорбция на силикагеле — лучший способ быстро обнаружить фальшивку или яд. Я сегодня вспомнил его слова. Дай, думаю, попробую… Получилось ведь?

— Получилось, Жериков. Ещё как получилось, — пробормотала Антонина Васильевна и обвела взглядом притихшую аудиторию. — Так, продолжаем работу по стандартной методике. А ты, Жериков, после звонка не уходи. Заберёшь свою пластинку, и пойдём к заведующему отделением. Нам с тобой на винодельческом комбинате за такую «полевую экспресс-методику» путёвку в санаторий выпишут.

Вот что за дурацкая привычка у преподавателей сразу к чужому эксперименту себя приплюсовывать? Впрочем, в данном случае я ничего говорить на эту тему не стал. Получилось всё в принципе неплохо. Жаль только, что эту методику я себе в личное изобретение приписать уже не смогу. Не продумал заранее. Как-то всё спонтанно получилось. Да и не поверили бы мне. Мы же только начали учиться.

Зато Максим Сергеевич, когда вызвал меня к себе, то предложил перевестись на специальность по виноделию.

— Да ну… — отрицательно покачал я головой. — Я вам что-нибудь другое придумаю. Ещё более полезное.

— Хорошо, Жериков, — как-то слишком быстро смирился директор и отпустил.

Возможно, он решил, что эта такая у меня юношеская бравада. На самом деле были у меня определённые задумки, но не хватало пока знаний. Их я надеялся добрать по ходу учёбы, но как обычно бывает, «оно само получилось».

К концу ноября обстановка в группе накалилась. Татьяна Ткачук, которая спала и видела себя на моём месте комсорга, окончательно перестала со мной здороваться. Девица она была боевая, пробивная, но в этот раз явно не рассчитала силы.

Чтобы выслужиться перед райкомом, Ткачук взяла на себя обязательство в одиночку оформить вестибюль «Аналитической химии» к 5 декабря — Дню Сталинской Конституции — и получила для этого целый свёрток типографской наглядной агитации.

За два дня до праздника Таня была близка к истерике. Огромные плакаты с лозунгами упорно не желали держаться на побеленных стенах. Сваренный ею мучной клейстер за ночь прокис и пошёл склизкой плёнкой, а свежий ложился буграми, оставляя на бумаге серые пятна. Плакаты пузырились, топорщились по краям и с треском отваливались от стены.

На Ткачук не было лица. За сорванное оформление вестибюля её, конечно, из комсомола никто сразу не вышвырнет, но серьёзный разнос на собрании она получит наверняка. Вместе с ним можно было забыть и о доверии руководства, и о дальнейшей комсомольской карьере. Для Тани, которая эту самую карьеру, скорее всего, уже мысленно расписала на несколько лет вперёд, перспективы вырисовывались совсем невесёлые.

Посмотрев на её заплаканные глаза, я вздохнул. Вражда враждой, а человека выручать надо.

— Ладно, Ткачук, утри слёзы, — я отобрал у неё кисть. — Сейчас сделаем клей, который твои плакаты намертво присобачит. Ты пока отмой со стен и плаката всё, что успела наляпать.

Дальше я отправился к Илье Петровичу и стал клянчить у него КМЦ.

Завхоз отдавать что-либо со склада даже на нужды комсомольцев категорически не желал. Сначала вообще заявил, что никакой карбоксиметилцеллюлозы у него отродясь не было и все химикаты следует искать в лабораториях.

Пришлось взывать к его памяти.

— Илья Петрович, немецкие банки помните? Белые такие, с надписью «Tylose». Мы их сами при переезде таскали.

Помнил он прекрасно. Все десять банок так и стояли на складе, никому не нужные.

Откуда они вообще взялись в нашем техникуме я понятия не имею. Возможно, достались с каким-нибудь трофейным оборудованием, а потом их передали учебному заведению для опытов. Не удивлюсь, если никто из преподавателей просто не разобрался, куда это добро приспособить. Я же примерно представлял, что находится внутри.

— Илья Петрович, мне килограмма хватит, — уговаривал я.

— Не положено.

— Оно у вас ещё десять лет пролежит.

— Пусть лежит.

Вот ведь человек!

— И что мне теперь, к директору идти? — вполне искренне возмутился я.

— А и пойдём. Мне как раз накладную подписать надо.

Самому принимать решение завхоз категорически не желал.

У Максима Сергеевича я был частым гостем, поэтому директор совсем не удивился, увидев меня в сопровождении Ильи Петровича. Скорее даже обрадовался, когда понял, что лично от него мне на этот раз ничего не требуется, а речь идёт о старых немецких банках. Возможно он решил, что те банки пустые и завхоз зажал их из природной вредности. К тому же директора отвлекла накладная, и в результате мою просьбу Илья Петрович выполнил.

К зарёванной Ткачук я явился с видом самца-победителя, самолично завалившего мамонта и теперь притащившего добычу слабой самке.

КМЦ я смешал ещё по пути с небольшим количеством соды и мела (для нужной консистенции), и принёс в вестибюль уже готовую смесь. Илья Петрович лично понаблюдал, что я делаю и не перевожу ли немецкое средство на ерунду. Впрочем, соды и мела завхозу жалко не было, и на этом его инспектирование закончилось.

Чуть позже я на глазах у изумлённой Татьяны высыпал сухой порошок в ведро с холодной водой и энергично размешал палкой.

Карбоксиметилцеллюлоза довольно быстро начала набухать. Через несколько минут вода превратилась в густой, прозрачный гель. Далее я провёл мастер-класс по поклейке «обоев». То есть мы вначале промазали клеем стену, подождали пока просохнет. Про качество штукатурки стен я промолчу, но мы же действительно не обои клеили, а плакаты. Как это вообще в голову Ткачук пришло? По идее нужно изготовить щиты, прогрунтовать их, а после уже наклеивать это всё.

В принципе, пятнадцатилетняя деваха могла сама проявить инициативу, пообещав сделать «дешево и сердито», не зная всех подводных камней этого действия. У кого сейчас дома имеются обои? Вот именно.

Дальше у нас получилась такая милая семейная сцена. Кто сам пробовал хоть раз с женой поклеить обои, тот меня поймёт. Разосраться на этом мероприятии можно вплоть до развода. У нас с Ткачук до этого дело не дошло, мы и не состояли в браке, но меня прямо ностальгией накрыло.

Хорошо, что стены были в нижней части покрашены краской и они давали относительно прямую линию, по которой мы ориентировались приклеивая плакаты. Причём начали с другой стороны, а не там, где Татьяна пробовала клейстером мазать. До того места нам плакатов не хватило и слава богу, что так. Закончили работу, когда здание техникума уже опустело. Мне даже пришлось немного проводить Татьяну. Не совсем до дома, но приличный крюк такой отмахал. Чего не сделаешь ради налаживания дружеских отношений внутри учебной группы.

Утром меня без объяснения причин вдруг выдернули с урока физики прямо в кабинет директора.

Максим Сергеевич сидел за столом, на котором стояла стеклянная банка с остатками чего-то очень похожего на мой клей. Рядом, нервно переминаясь, стояли завуч и Илья Петрович.

— Садись, Жериков, — директор указал на стул, и голос его ничего хорошего не предвещал. Он ткнул пальцем в банку. — Это что за субстанция? Завхоз говорит, вы с Ткачук этим стены в холле измазали.

— Клей, Максим Сергеевич. Карбоксиметилцеллюлоза на холодной воде. Вы же сами вчера разрешили взять, — моментально перевёл я на него же стрелки. — Помните, вы сказали Илье Петровичу выдать мне одну немецкую банку КМЦ?

Ну да, я сныкал немного. Не украл! Оставил в лаборантской для личных опытов, надеясь, что народ не сообразит, что там за вещество и не умыкнет на свои нужды.

— КМЦ⁈ — директор аж привстал. — Жериков, ты мне голову не морочь! Я эту смесь всю ночь в лаборатории Сталинского райпромкомбината тестировал. Они там все на ушах стоят! Клеит прекрасно, готовится без варки, муки или крахмала не требует.

Он схватился за голову, ероша седые волосы на затылке.

Оказывается, я в прошлый вечер много чего пропустил. Илья Петрович вышел посмотреть, чего мы там с Ткачук наклеили, почесал затылок и отправился снова к директору. Который только-только собрался уходить домой. Завхозу новый клей очень понравился, но вроде как без согласования начальства забирать те банки, теперь уже не нужные завхозу, нельзя.

— Мы клейстер варим, муку переводим, крахмал переводим, топливо на это тратим, а тут достаточно холодной воды и одного промышленного продукта! — продолжал директор. — Я полночи справочники листал. Если это действительно можно использовать для плакатов, бумаги, переплётных работ — это же отдельная история! И почему раньше никто не додумался?

— Откуда мне знать? — изобразил я из себя дурака. — На уроке нам сказали, что карбоксиметилцеллюлозу используют в бурении, чтобы намертво крепить стенки скважин и связывать воду.

Завуч с Ильей Петровичем продолжали молча перетаптываться сбоку от директора. Тот же подперев ладонью щеку посмотрел на меня как-то осуждающе и вздохнул.

— Оформляйте как рационализаторское предложение от нашего техникума, Максим Сергеевич, — продолжил я наседать. — Назовите… ну, например, «Клеевой состав на основе КМЦ для холодного приготовления». Пищевую промышленность от варки клейстера действительно немного разгрузим.

— Пиши, Жериков. Прямо сейчас начинай. Состав, способ приготовления, где можно применять. Два дня тебе на это. А дальше разберёмся, куда отправлять. Если комиссия признает предложение годным и его примут к внедрению, нашему техникуму вполне могут выделить премию. И тебя без внимания не оставим.

Покинул кабинет директора я в смешанных чувствах.

Как бы мне не переборщить со своими рационализаторскими предложениями? И главное — они ведь действительно сами как-то выскакивают. То вроде не помню ничего из химии, то выдаю промежду прочим рецепт такого клея.

Память из будущего подбрасывала куски прошлой жизни в самый нужный момент.

Но главное — атмосфера в группе после этого заметно улучшилась. Ткачук так и не узнала, что я попутно подсунул директору рационализаторское предложение. Ей просто было в радость, что я пришёл на выручку, не стал злорадствовать и не бросил её в беде перед комсомольским бюро.

Отношения у нас, конечно, закадычными не стали, но лёд растаял, и шипеть мне вслед она перестала.

На самом деле не до того было, мы все какие-то дёрганые стали. В техникумах то и дело проводились экстренные комсомольские собрания на тему «повышения бдительности и борьбы с космополитизмом». В актовом зале читали доклады о раскрытых заграничных шпионах, и учащиеся сидели замерев, боясь лишний раз кашлянуть.

Как хорошо, что я больше не занимался стенгазетами. Их теперь заставляли перепроверять по нескольку раз, выискивая что-нибудь не то в политическом плане. Теперь каждое слово в стенгазетах приходилось взвешивать и согласовывать.

Особенно следили за заголовками. Одно дело написать «Наши отличники», а другое — неудачно сформулировать что-нибудь про международное положение. Естественно, никакого юмора, никаких фельетонов. Подписи под фотографиями проверяли в обязательном порядке. Кто на снимке, откуда взялся, почему именно его поставили рядом с передовиком, почему один товарищ улыбается, а другой нет.

Те плакаты Ткачук, которые едва не отвалились в вестибюле, могли стать для неё серьёзной проблемой. Хорошо, что всё обошлось, но в следующий раз я и сам десять раз подумаю, прежде чем ввязываться в нечто подобное.