На учёбе пока ничего глобального не происходило. Разве что я снова выбился в лучшие ученики. Но здесь всё было предсказуемо. У меня десять классов, а не семь, как у большинства однокурсников. Добавьте к ним опыт прошлой жизни — и вы тоже зададитесь вопросом: что я забыл в техникуме?

Кроме того, работа фасовщиком в аптеке дала мне хороший глазомер и привычку к точным движениям, что для лабораторных работ оказалось очень кстати.

У нас начался предмет «Качественный анализ», где все эти навыки очень пригодились. Опишу вам, чтобы было понятно, что такое лабораторные весы в 1952 году. Это огромный, точнейший прибор в деревянном застеклённом шкафу, на который нельзя даже дышать, чтобы стрелка не дрожала.

Мне работать с ними труда не доставляло, а народ в группе только что не выл вслух. А ведь «Качественный анализ» был у нас одним из основных предметов на первом курсе. На нём мы учились разделять катионы и анионы, работали с сероводородом, отчего в коридорах стоял жуткий запах тухлых яиц, проводили капельные реакции.

В моём детстве разделять катионы и анионы умело полстраны. Тогда начался повальный бум «активированной воды», которой народ пытался лечиться от всего на свете.

В научно-популярных журналах и самодельных брошюрах появлялись схемы нехитрых приборов, и люди массово собирали их. При пропускании постоянного тока через воду происходил электролиз: у катода выделялся водород, у анода — кислород, а свойства получавшейся воды зависели от электродов, состава исходной воды и режима электролиза. Получившуюся у катода воду называли «живой», а у анода — «мёртвой».

Народ пил её литрами, надеясь вылечить рак, язву, диабет и гипертонию. По сравнению с тем, как «лечил» Аллан Чумак, заряжая чем-то там воду через экраны телевизоров, пользы от «активированной воды» было всё же больше. По крайней мере анолит «мёртвая вода» точно обладает бактерицидным, противовирусным и противогрибковым действием. А промывание католитом ускоряет заживление ран, ожогов и пролежней.

Эффекты такой воды вполне объяснимы химическими процессами, и от этого она не превращалась в универсальное лекарство. В девяностые же людям хотелось верить именно в последнее.

Помню, одна моя одноклассница лечила активированной водой прыщи на лице — и, по её словам, вполне успешно. Уж не помню, в какой последовательности она ими лицо промывала, но результат был, так сказать на лицо.

Между прочим, ничего о лечебных свойствах «живой» и «мёртвой» воды нам на занятиях не рассказывали. После я ещё поковырялся в учебниках и научных журналах в библиотеке и ничего похожего не нашёл.

Хм… А ведь вполне годная тема, чтобы проявить себя. Может, попробовать заняться ею в техникуме, а позже, когда поступлю в институт, развить направление серьёзнее?

Тут ведь просто так рефератом не отделаешься. Нужны исследования, эксперименты, медицинская база. Радченко мог бы мне с этим помочь, но позже. Пока Сталин не умрёт, к медикам, да ещё с какими-то новыми методами лечения, лучше не соваться.

Как раз на «Качественном анализе» произошёл интересный случай, потрясший весь техникум. Возможно, для кого-то это стало сюрпризом, но я готовил эту постановку ещё с середины сентября. И касалась она Васьки Татаринова.

Ну, вы помните, что мне нужно было заманить его в ряды комсомола, при этом он у себя в районе не должен был потерять авторитет. Быть комсомольцем для такого пацана вроде как западло. Поэтому действовать пришлось тонко и деликатно.

Опять же, привет из моих девяностых, когда в гаражах кооператоры обновляли блестящие детали машин или делали так называемый «тюнинг», когда всё у автомобиля блестит, а из здоровенных колонок орёт «Владимирский централ».

Так вот, никакой гальваники, понятное дело, у нас не было. Кто не в курсе, кратко поясню. Обычно, чтобы покрыть железную деталь блестящим слоем никеля, нужна гальваническая ванна, раствор соли никеля и электрический ток. Процесс долгий, вонючий и опасный. Мы же в гаражах делали бестоковое никелирование.

Для этого фокуса нам с Татариновым нужны были всего три вещи, которые я потихоньку натаскал из аптеки ещё раньше, когда думал, чем бы себя проявить. Мне потребовались соль никеля, гипофосфит натрия и лимонная кислота для поддержания нужной среды. Обычные копеечные реактивы.

Не в курсе, когда эта технология появится в СССР, может кто-то уже использовал, поэтому для себя я её не оставил, а предложил Ваське, признавшись, что мне это всё «мелко», а ему зайдёт идеально.

Васька, конечно, не врубился, зачем ему это надо. Пришлось ехать на его родную Дубинку и устраивать в сарае мини-лабораторию, строго наказав Татаринову говорить, что это его собственная придумка. К тому же местная шантрапа не сообразит, откуда он так точно знает, какие реактивы требуются.

Сначала мы варили в консервных банках и покрывали зеркальным слоем никеля старые бляхи от ремней, какие только смогли собрать. Потом пошли рукоятки финок и кастеты.

Когда дубинская шпана это увидела, авторитет Басурмана на районе вырос до небес. Любому стало ясно, что Васька в своём техникуме не штаны протирает, а изучает реально полезную для пацанов вещь.

И вот спустя некоторое время мы перешли ко второй части плана.

Началась обычная лабораторная по «Качественному анализу». Преподавал её у нас Эдуард Карлович — химик старой школы, мужик строгий, старой дореволюционной закалки. За немытую пробирку мог с потрохами сожрать.

Задание было простейшее: очистить ржавые гвозди от коррозии и покрыть их защитным составом. Студенты уныло шоркали железки наждачкой.

Васька привычно изобразил на лице выражение: «А чё такова?», достал из кармана заготовленный пузырёк с раствором и плеснул его в пробирку. Туда же отправился ржавый гвоздь. Далее Татаринов зажёг спиртовку и лениво принялся подогревать стекляшку. Через несколько минут Васька извлёк пинцетом гвоздь наружу.

Железка сияла как у кота яйца.

Идеальное зеркальное покрытие моментально привлекло внимание группы. Эдуард Карлович, почуяв неладное, повернулся, собираясь призвать учащихся к порядку, и обомлел.

— Татаринов! Что это⁈ — Он перехватил пинцет и принялся разглядывать необычный гвоздь.

— Очистил от ржавчины, — Васька пожал плечами под дружный смех группы.

— Как? — разом охрипшим голосом уточнил преподаватель, поправляя очки.

Я с соседнего стола незаметно покрутил Ваське пальцем у виска: мол, держи марку уличного самородка.

— Просто это… взял зелёную соль из банки, смешал с белым порошком, ну, гипофосфитом вашим. И лимонной кислоты сыпанул. Нагрел — оно само заблестело. У нас на Дубинке мы так бляхи на ремнях делаем, чтоб блестели.

Эдуард Карлович перестал обращать внимание на смех и гомон группы. Вытащив из кармана халата блокнот, он начал что-то быстро записывать, бормоча себе под нос:

— Бестоковое осаждение… Гипофосфит как восстановитель… В кислой среде… Откуда же ты это взял, парень? — вернулся он к Василию.

В аудитории стало тихо, ответ на этот вопрос заинтересовал многих.

— Так я что зря в техникум пошёл? Меня эта химия всегда интересовала. В сарае пробовал всякое, пока мать не погнала учится правильно всё делать.

Буквально через час об этом шумел весь техникум. Директор лично пришёл посмотреть на Васькин гвоздь. Преподаватели переглядывались, учащиеся толпились вокруг кабинета, обсуждая небывалое событие.

Мой план сработал идеально. Васька утер нос своим методом всем, кто считал его обычной дубинской шпаной. Теперь оставалось сделать следующий шаг — оформить это как рационализаторское предложение и дать Татаринову войти в комсомол настоящим триумфатором.

И если с членством ВЛКСМ вопросов не возникло — у меня это и так в плане стояло, — то насчёт остального пришлось побороться. Но я сражался как лев! Не дал никому из преподавателей присвоить этот метод себе.

Препоны начались тем же вечером. Стоило Ваське выйти за порог, как Эдуард Карлович вместе с заведующим отделением вызвали меня в преподавательскую. Начали они издалека: мол, Татаринов парень, конечно, самобытный, но «политически незрелый», да и теории не знает.

Наконец они сказали прямо:

— Валентин, ты же комсорг, должен понимать — студент-первокурсник не может сам совершить такое. Это бросает тень на авторитет нашей предметной комиссии. Давай оформим заявку так, будто это было совместное исследование под нашим чутким руководством. Подправим формулы, впишем наши фамилии первыми, а Татаринову выпишем благодарность по техникуму и пятьдесят рублей премии.

Ага, щас, разбежался!

Знаю я таких «соавторов» и любителей отжать чужое открытие. В сталинские времена, конечно, за «неправильные» слова можно было быстро уехать валить лес, но эти правила игры я знал хорошо.

Намеренно включив дурака, вежливо, но твёрдо напомнил им про директивы партии о «выдвижении молодых талантов из рабочей среды». Если мы подадим рацпредложение от имени простого пацана с Дубинки, это будет идеальный рапорт для крайкома партии о том, как техникум кует кадры из самого пролетариата. А если там всплывут фамилии почтенных преподавателей, райком решит, что администрация просто прикрывается учащимся. Уболтал, в общем. Физиономии остались недовольные, но я так уверенно повторил несколько раз слово «райком», что возражать больше не стали.

Потом пришлось повоевать с Первым отделом. Там сидел хмурый капитан МГБ, который сразу стал задавать неприятные вопросы: откуда секретный рецепт? Не пахнет ли тут вредительством? Пришлось нам с Васькой три часа доказывать, что гипофосфит он выменял на рынке у какого-то глухонемого старьевщика, а лимонную кислоту мать брала для пирогов. Тоже всё прокатило. Как-никак, техникум химико-технологический. Ожидаемо, что здесь занимаются химией и некоторые открытия в этой области не исключены.

Зато когда через неделю на общекурсовом собрании Ваське торжественно вручали свидетельство рационализатора, его лицо надо было видеть. Он стоял на сцене, багровый от смущения, а вся группа победно свистела.

Отпуск у Павла, наконец, закончился и он увёз молодую жену в Забайкалье. Пятьдесят тысяч маме на сберкнижку перечислили (Люся об этом не в курсе), двоюродные сёстры прислали письма с согласием на продажу дома. И если тётя Нюся обозначила цену за дом в тридцать пять тысяч, то тётя Шура захотела шестьдесят пять!

В любом случае обе приедут к нам после ноябрьских праздников. Снова мне во времянку переселяться.

Придя в аптеку с очередным санитарным бюллетенем, у заведующей аптекой я мимоходом спросил, почём дома в нашем районе?

— Третий от аптеки дом, слышала, за тридцать семь продают, — сразу выдала она ответ.

Причём эта мудрая женщина не стала спрашивать, зачем мне это нужно знать. Собственно, примерно на сорок тысяч я и рассчитывал и к такой сумме маму подводил. Ладно, поторгуемся с тётками.

С ВЛКСМ и Васькой мы вопрос успешно закрыли, но тут на горизонте замаячило новое партийное задание. В начале октября по линии Горкома объявили городской смотр-конкурс художественной самодеятельности среди средних специальных учебных заведений Краснодара. Начальству требовалось показать к седьмому ноября, что советская молодёжь не только у станков и в лабораториях пашет, но и культурно растёт.

Наш секретарь комсомольской организации техникума на бюро рвал и метал.

Ничего достойного для выступления на таком уровне учащиеся до сих пор не предоставили. Инструкции ему прислали конкретные: хор девочек, исполняющих песни из «Кубанских казаков», или очередные «акробатические этюды» не подойдут. Дата приближалась.

Он просмотрел все выступления по техникуму и отчего-то остался недоволен. На мой взгляд, Гриша, зачитавший от нашего курса стихотворение «Жди меня, и я вернусь», выглядел вполне неплохо, как и остальные самодеятельные артисты.

Не получив никаких нормальных предложений от комсоргов, секретарь отправился на собрания курсов.

— Нам нужен номер такой, чтоб в Крайкоме ахнули! — взывал он к учащимся «Аналитической химии». — Ребята, может, есть у кого знакомые таланты? Привлечём, как шефскую помощь.

На слове «таланты» Василий встрепенулся и оглянулся на меня, явно вспомнив Борьку.

В ответ я пожал плечами. О выступлении седьмого ноября я до сих пор вообще не думал. С другой стороны, почему бы и нет? Песен из будущего я знаю много. Мне, как приличному попаданцу, давно пора было распевать Высоцкого и прочих, а я за все эти годы, считай, никак себя ещё не проявил. Да и Борьке очередной плюс не помешает.

В общем, я кивнул Татаринову в ответ, и тот поднял руку, привлекая внимание комсомольского секретаря техникума.

— Есть, короче, один пацан, — начал Васька. — Он сам песни сочиняет. Наверное, это годится. Сам сочинил, сам спел.

— Ты уверен, что текст подойдёт по смыслу к такому мероприятию? — вполне резонно усомнился секретарь.

— Да я не гоню! Сам видел, как он — раз! — и написал. Ему только сказали, что надо, — и готово! — эмоционально заверил Татаринов, чем вызвал ещё больший скептицизм со стороны вожака комсомольцев техникума.

Пришлось мне подниматься со своего места и добавлять, что товарища Белова я лично знаю, лично за ним прослежу, а текст песни завтра будет у секретаря.

— Лучше бы и исполнителя, — попросил он.

— Исполнитель днём на работе, но я вам напою, не переживайте.

На этом собрание завершилось, и мы разошлись кто куда. Меня, правда, остановили одногруппники, уточняя, что там за знакомый самородок и откуда он знаком с Татариновым. Отговорился общими фразами и поспешил сбежать. Мне ещё нужно было выбрать песню, где я хотя бы немного помню текст, и «обрадовать» Борьку, что он у нас снова автор и композитор.

К приходу Бориса с работы я уже сделал выбор и сообщил ему, что вечер будет насыщенным. Насчёт сочинительства друг возражать не стал, зато по поводу выступления высказал вполне резонные сомнения и предложил, чтобы он играл на гитаре, а мы с Василием спели. Один раз у нас уже неплохо получилось.

Куда деваться, пришлось соглашаться. Мало того, он напомнил, что в первых числах ноября ему принесут повестку, а какого числа отправят в армию, неизвестно. Поэтому нужно иметь в виду запасной вариант с тем, кто будет играть на гитаре.

— И где я такого найду? — развёл я руками.

— Завтра Лёньку приглашай на репетицию. Он, наверное, с вами и спеть сможет, и на гитаре сыграть. Может, меня только как автора указать, а пусть изначально Лёнька играет? — выдвинул он другое предложение.

— Тебя тоже выводим в люди, если по датам всё сложится, — не согласился я. И продолжил прикидывать: — Лёньку после шести вечера приглашу, а сам до этого времени постараюсь ему гитару найти. Если не получится — тогда в воскресенье с утра.

Дальше уже не отвлекались от дела. Я напел Борису песню «Мой адрес — не дом и не улица, мой адрес — Советский Союз». Единственное, совершенно не помнил первого куплета и начал со второго.

Я там, где ребята толковые,

Я там, где плакаты «Вперед!»,

Где песни рабочие новые

Страна трудовая поет.

припев

Заботится сердце, сердце волнуется,

Почтовый пакуется груз…

Мой адрес не дом и не улица,

Мой адрес — Советский Союз!

У Борьки от удивления даже рот приоткрылся. Он перестроил гитару, попробовал спеть. Получилось. После он задумчиво покрутил карандаш и стал дописывать текст:*

Мы верим в товарищей рядом,

Нам труд не в тягость, а в честь,

И если нам выпадет надо —

Мы сделаем всё, что есть.

Где строятся новые здания,

Где город встречает рассвет,

Где в каждом простом начинании

Для будущей жизни ответ.

Попели вдвоём — думаю, и с Василием неплохо выйдет.

Дальше я переписал текст уже ручкой в трёх экземплярах. Один отдал секретарю комсомольской организации, второй оставил исполнителям, а с третьим отправился к директору техникума, решив, что, опоздав на алгебру, я немного потеряю.

Максим Сергеевич при моём появлении сразу прищурился с подозрением. Изучил он меня уже неплохо и предположил, что ему придётся в чём-то двигаться. Пока, правда, не знал в чём именно, но уже заранее этого не хотел. Поспорили с ним минут десять. Он взывал к моей комсомольской сознательности, я — к его партийной совести.

И ведь просил-то всего ничего. Мне нужно, чтобы от имени техникума Белову выдали документ. Заметьте: даже не благодарность, а просто констатацию факта, что слова и мелодию написал Белов Борис Владимирович. И всё! Ну и печать, конечно, и подпись директора. Именно на этом пункте мы друг на друга и раскричались.

Как говорил в таких случаях Остап Бендер: «Победила молодость».

На следующей перемене я зашёл и получил два отпечатанных на машинке экземпляра нужного мне документа. К секретарю комсомольской организации сбегал буквально на минутку. Сообщил, что песня готова и текст с директором согласован, помахал перед его носом бумагами с печатями и отдал тот листок, который был написан от руки.

Немного недовольства высказал Василий: петь он, видите ли, на сцене не хочет! Но я пообещал его до конца года ни к каким комсомольским делам не привлекать, и Басурман сдался. Заодно взял у меня двадцать рублей и пообещал, что придёт вечером ко мне домой с гитарой. У кого он её купит, я не интересовался — главное, что самому на эту тему переживать не придётся.

Бабушка, узнав, что у меня будет репетиция, категорически потребовала устроить её в большой комнате. А то, мол, во времянке не та акустика и тесно. Думаю, ей просто хотелось вспомнить прошлые времена, когда её сын Валентин, мой дядя, так же собирал вечерами приятелей и они пели песни.

Естественно, потом бабушка накормила нас от души, всучив каждому из парней с собой по паре пирожков с капустой. Мы с Борькой проводили их до трамвая. Васька сказал, что проследит, чтобы «очкарик без проблем до дома добрался». Лёня жил теперь на Покровке, почти у самой окраины, ближе к Карасунам, а возвращался вечером с гитарой может стать проблемой, потому Татаринов решил его сопроводить. Им было почти по пути.

Утро воскресенья, второго ноября, началось со стука в калитку. Для дома, где ещё свежа была память о ночном обыске и аресте соседей, этот звук был весьма волнительным. Вернее, я сам стука не слышал, но бабушка всполошилась и запричитала, а я поспешил первым выйти навстречу тому, кто так настойчиво колотил в калитку.

Оказалось, ничего страшного. Участковый пришёл вместе с сотрудником военкомата, который принёс Борису повестку на осенний призыв 1952 года. Десятого ноября ему надлежало явиться на призывной пункт. В повестке было указано, что с собой нужно иметь документы, кружку, ложку и смену белья.

Получалось как нельзя удачно: концерт седьмого ноября Борис не пропустит. Хотя Радченко из выступления я тоже не вычеркнул. Зато мне пришла в голову ещё одна идея. Решил подать её как импровизацию.

Побегать мне, конечно, пришлось изрядно. Для сидящих в зале всё должно было выглядеть как сиюминутный порыв. На самом деле я всё заранее согласовывал и подписывал.

Потом репетировали с парнями новую песню, якобы тоже написанную Борисом. На сцене всё будет театрально и сентиментально, как Борис любит. Допоём «Мой адрес — не дом и не улица, мой адрес — Советский Союз», зал ещё толком выдохнуть не успеет, и тут я сделаю шаг вперёд, к самому краю сцены, и обращусь к залу:

— Товарищи! Комсомольцы и жители Краснодара! Мой товарищ, автор этой песни Борис Белов, через три дня, десятого ноября, уходит в ряды Советской Армии — выполнять свой священный долг перед Родиной! И сегодня, прощаясь с нами, он дарит новую песню. Песню о советском солдате, которого ждут в каждом городе нашей великой страны!

И дальше грянем «Идёт солдат по городу, по незнакомой улице…»

Репетировать на сцене Дома офицеров нам не дали. Просто поставили в очередь и показали, за кем выходить. Ничего не могу сказать насчёт микрофонов — в смысле, ничего хорошего. Своих друзей я реально не слышал. Звук отчего-то казался мне тихим. Уж не знаю, пели мы кто в лес, кто по дрова или всё же попали в ноты. Главное — выступили, главное — песню Бориса услышали, и она точно уйдёт в массы. А у меня и документик о том, кто автор, имеется.

Секретарь комсомольской организации техникума долго тряс нам руки, выражая благодарность. Расхваливал и снова благодарил, уверяя, что наше выступление было лучшим. Хотя у меня на этот счёт имелись серьёзные сомнения.

Понедельник, десятое ноября, выдался на удивление тёплым. На перроне нового, сияющего свежим мрамором вокзала «Краснодар-1» яблоку негде было упасть. Провожали будущих солдат.

Эшелон подали на первый путь, и мы с Васькой буквально пробивали Борьке дорогу сквозь толпу. На учёбу в этот день, как говорится, забили.

В руках у Борьки была та самая семиструнка от дубинских пацанов, бережно обёрнутая в старое одеяло. Гитару пришлось отстаивать перед каким-то капитаном, который сначала заявил, что лишний багаж в вагон не положен. Боря достал один экземпляр документа с печатью техникума. Капитан долго изучал бумагу, явно не понимая, какое отношение авторство песни имеет к гитаре. Но раз стояла печать и подпись директора, спорить дальше не стал. Гитара осталась у друга.

— Давай! — подбодрил я Бориса.

Он развернул гитару и стал исполнять «Идёт солдат по городу».

Песня новая, её никто ещё не знал, но парни вокруг прислушивались.

Когда поезд тронулся, мы с Васькой, чуть не сорвав голоса, орали на весь перрон: «Идёт солдат по городу, по незнакомой улице…» — бежали за вагоном и слышали, как нам подпевали, наверное, все, кто был в вагоне с Борисом.

* * *

* Автор вместе с Борисом дописали другие куплеты