Отношение ко мне у Ткачук снова испортилось, когда по радио исполнили песню Бориса — «Мой адрес — Советский Союз». И не один раз.

Радиокомитет сработал довольно оперативно. После ноябрьского концерта текст посмотрели, согласовали, а песню вскоре записали в студии. Потом её стали пускать в эфир по краснодарскому радио между сводками о передовиках производства, сообщениями о выполнении планов и прочей обязательной вещательной продукцией.

Конечно, песню прилично так «причесали» под требования эпохи. Темп немного замедлили, сделали его более величественным и распевным — примерно в духе Дунаевского.

Куплеты пел солист, а припев подхватывал хор. В целом исполнение вызывало у меня улыбку. Баянисты радиокомитета выводили залихватские проигрыши между куплетами, отчего песня местами начинала напоминать «Каким ты был, таким ты и остался».

Васька появление «Моего адреса — Советский Союз» по радио воспринял как само собой разумеющееся. А Федя с Гришей ходили довольные, словно сами приложили руку к её написанию. Да что там говорить — весь курс каким-то образом записал себя в соавторы. Наверное ещё и потому, что при объявлении песни по радио упоминали наш техникум, и этого оказалось достаточно, чтобы каждый учащийся первой группы «Аналитической химии» счёл себя хоть немного причастным к успеху.

Думаю, и вторую песню тоже начнут исполнять по радио. Просто она пока немного не в тему. Но для 23 февраля как раз подойдёт.

Борька прислал письмо откуда-то из-под Куйбышева. Пока у них шла учебка, его уже успели взять на заметку. Во-первых, он шофёр. Во-вторых, приехал с гитарой — значит, может если не петь, то играть на ней точно.

Гитару, конечно, отобрали и отправили на хранение. Но сам факт запомнили. Наверняка перед 23 февраля достанут и инструмент, и Бориса.

Получил письмо от Медведя.

'Валя, здравствуй!

Доехал нормально. Ехали долго, но всё хорошо. Сейчас нахожусь в Белоруссии, пока в учебной части. Место нам точно не говорят, так что где именно пока не знаю. Тут лесов много, а гор совсем нет. Привыкнуть после Хадыженска трудно.

Учимся пока всему понемногу. Строевая, физическая подготовка, оружие, ещё разные занятия. Говорят, скоро будут учить прыгать. Пока только рассказывают, как правильно парашют складывать.

В строю я сразу оказался самым заметным. Сам знаешь, какой у меня рост. Поставили вместе со всеми, а я над остальными чуть не на голову выше. Потом поставили последним, чтобы строй не портил. Пацаны смеются, что меня надо впереди ставить, тогда командиру вообще никого больше не видно.

Кормят здесь нормально. Не как дома, конечно, но голодным никто не остаётся. Спим в казарме. Кровати небольшие, мне ноги приходится поджимать. В общем, ничего особенного.

Ребята спрашивают, откуда я, говорю — из Хадыженска. Никто не знает где это.

Ты пиши, как у вас дела. Как Борька служит, если письмо уже получил. И что нового в техникуме.

Иван'.

Отписался друзьям, пересказал письмо от Медведя маме и бабе Лизе, насмешил их рассказом о том, что Иван в кровати не помещается. Ничего, как вернётся, подготовлю ему кровать нормальной длины.

Документы на дом почти готовы. В принципе, он уже наш. Хоть одна гора с плеч упала.

Тётки уехали, правда, очень недовольные тем, как меня воспитали мама и баба Лиза. Это я их немного припугнул. Сказал, что если хоть одна собака на нашей улице узнает, что мы выиграли по облигации пятьдесят тысяч, то я не поленюсь приехать к ним на зимних каникулах и расскажу всей округе, какие они спекулянтки и сколько денег держат на руках после продажи дома.

Губы поджали, но слухи по нашей улице не пошли. Даже Анна Ивановна Белова не была в курсе, что дом сменил хозяев.

С ремонтом и расширением летом разберусь. Пока даже стройматериалы покупать не буду. Как похороним вождя мирового пролетариата, тогда можно будет уже немного свободнее себя вести.

Перед Новым годом пришло очередное письмо от Павла. Поздравил нас с праздником и шутливо написал, что Люся совсем не так представляла себе роль офицерской жены. Первые яркие эмоции улеглись. Они же из Краснодара через Москву ехали, там немного погуляли. Представляете впечатления девушки после столичных огней, когда она попала в Забайкалье. Служил брат не в Чите, а где-то дальше, в медвежьем углу. Неожиданно Люся узнала, что за красивой формой и званием мужа прилагается полный набор бытовых проблем, которые теперь решать ей самой.

Павла в декабре почти две недели не было в части — куда-то их гоняли, скорее всего, на учения. Люся расстроилась, домой просится. Работу в гарнизоне пока не нашла. После школы она никуда учиться не поступала, а до замужества трудилась на какой-то стройке учётчицей. То есть специальности никакой не имела.

Дурочка молодая. Это дома мама могла подсказать ей, что делать, если печь плохо топится или денег до получки не хватает. А теперь вокруг чужие люди, муж почти всё время на службе и ещё климат, к которому кубанскому человеку привыкнуть непросто.

Павел, конечно, считал всё это нормальной семейной жизнью. Для него служба была службой, а жена должна была как-то приспособиться. Оставалось надеяться, что Люся привыкнет. Домой среди зимы её всё равно никто не повезёт. Да и Павлу такая идея наверняка не понравится.

Мама письмо прочитала и тут же настрочила ответ для Люси аж на шести листах. В один конверт всё не вместилось, поэтому она разделила письмо на два.

Уж не знаю, какие там дамские секреты она сообщила невестке, надеюсь, что полезные.

Новый год отгуляли, как обычно, скромно.

И у меня началась сессия. Приходили Толик с Мишкой, сказали, что не знают, когда в следующий раз появятся. У них там ужесточение режима и всем иногородним увольнительные пока давать не будут.

Василий Татаринов теперь частенько ночевал у нас. Тащил я этого парня изо всех сил. Не понимаю, как он вообще вступительные экзамены в техникум сдал? Понятно, что он после восьмого класса — а не после семилетки, как большинство наших однокурсников, — но пробелы в знаниях у него были огромные.

Зато стержень в парне имелся. И упорство. Если Васька чего-то хотел, то мог сидеть над задачей до тех пор, пока не разберётся. Похулиганить его время от времени всё-таки тянуло. Куда без этого шестнадцатилетнему парню? Но теперь он хотя бы научился вовремя останавливаться. Понимал, что если завалит учёбу, то все планы на будущее пойдут насмарку. В общем, грыз гранит науки.

Сессию я ожидаемо закрыл на отлично. Тут никаких сюрпризов. Васька значительно отстал, но тоже стипендию сохранил. Для него это уже был результат. В моей группе стипендию, кстати, получали все. Как я и предполагал, самой отстающей у нас оказалась третья группа. Там почти половина ребят осталась без стипендии.

После зимних каникул придётся заняться ими отдельно. Как положено: собрание группы, выяснение причин.

На каникулах я наконец-то выбрался в гости к Радченко. Раньше всё никак не получалось: то Лёнькина мама долго болела, то началась сессия.

Софья Марковна встретила меня очень радушно. Она помнила, что я был одним из немногих — если не считать Бориса, — кто продолжал общаться с Лёнькой после ареста его отца. Наверное, для неё это имело значение. В такие времена особенно хорошо запоминаешь людей, которые не шарахаются от твоей семьи.

Перед ней на столе лежала свежая газета «Советская Кубань». Огромный заголовок на первой полосе о «разоблачении кучки презренных шпионов и убийц под маской профессоров-врачей». Всего две недели назад, тринадцатого января в «Правде» напечатали статью «Подлые шпионы и убийцы под маской профессоров-врачей», и теперь волна докатилась до Краснодара.

И самое неприятное заключалось даже не в самих статьях. Газеты всегда что-нибудь разоблачали. Шпионов, вредителей, саботажников.

Менялись люди.

В техникуме преподаватели всё чаще напоминали о политической бдительности. На комсомольских собраниях мы говорили о международном положении, о происках империалистов, о том, что враг может скрываться где угодно. Удивительно быстро люди научились разделять разговоры на те, которые можно вести при всех, и те, которые лучше оставить для самых близких.

Люди боялись. Это ощущалось буквально физически.

Дома у нас обстановка была не лучше. Моя мама вторую неделю приходила из школы бледная, с тёмными кругами под глазами. На днях в гороно спустили очередную секретную директиву Главлита: изъять из библиотек и учебников любые упоминания авторов, чьи взгляды признали «антипатриотическими» и «низкопоклонническими перед Западом». Из Ленинграда пришла весть об арестах в кругах литературных критиков, и маме вместе с завучем пришлось вручную «чистить» школьные фонды.

После 13 января тема «врачей-убийц» проникла и в школы, где теперь проводили внеурочные политинформации, рассказывали о «врачах-вредителях», «заграничной разведке», необходимости бдительности. Мама раздражённо рассказывала дома:

— Я русский язык преподаю, Валя. А нас сегодня полтора часа учили распознавать шпионов.

Думаю, вы поняли, насколько для семьи Радченко был важен мой визит. Посидели, пообщались, попили чаю. Поговорили вроде бы ни о чем, а настроение и у Лёньки, и у его матери поднялось.

Их домишко оказался хуже нашей времянки. У Радченко, похоже, от прежней жизни осталось совсем немного. Лёнька при этом держался как обычно. Не жаловался, не ныл. Даже наоборот — рассказывал про свои первые успехи. Сказал, что идею с синтетическим моющим средством подаст весной. Вот это правильно. А то нашего директора удар хватит от обилия гениальных учащихся. Подсказал Леониду несколько деталей и в целом как мог вселял в него оптимизм.

Новый семестр начался обычно. И без меня нашлось кому воспитывать учащихся за плохую успеваемость. Все положенные собрания провели, отчёты сдали, кучу бумажек написали. Комсомольская жизнь бурлила ровно настолько, насколько это требовалось согласно новым директивам.

Ближе к 23 февраля по радио стали передавать «Идёт солдат по городу». Песню полностью перевели в строгий маршевый ритм, но она была вполне узнаваемой. В Анну Ивановну словно вторую жизнь вдохнули. Ходила гордая такая. Ещё бы: сын служит, да ещё его песню по радио передают.

Мама рассказывала, что Беловой вроде бы удалось найти место чертёжницы, но пока что-то там не сложилось. Главное — она ищет и не опускает руки, что-то из вещей себе прикупила. С другой стороны, как ни крути, без сына дома ей немного легче. Борька на государственном довольствии: армия его кормит, одевает, обеспечивает койкой. Расходов на одного человека стало меньше, а лишняя копейка для Анны Ивановны совсем не лишняя.

Я, конечно, не забывал ни Борьку, ни Ивана. Как только оба закончили учебку и определились с окончательным местом службы, отправил им по посылке.

С Медведем получилось ожидаемо: его всё-таки определили в десант. Впрочем, Ивану, думаю, понравится. Физически он крепкий, работать привык, характер спокойный. Главное, чтобы ноги целыми вернул. А остальному научат.

Свои связи с аптекой я продолжал поддерживать. В конце февраля отнёс очередной санитарный бюллетень. Но уже в первых числах марта вспомнил, что им, наверное, какая-нибудь стенгазета к 8 Марта понадобится.

Обычно я всегда к заведующей проходил через зал. Провизоры меня знали, пропускали без вопросов. В этот день мне пришлось немного подождать, чтобы обратить на себя внимание. Народу в аптеке столпилось прилично. Обычно Нина Ильинична в таких случаях ставила второго человека в зал. Но, наверное, все были заняты. В начале весны многие простывают, плюс сказывается недостаток витаминов, потому так много было людей в аптеке.

В общем, я дождался, пока меня увидела провизор, открыла мне «калитку» и прошмыгнул внутрь. Пройдя через служебную дверь, сразу свернул в коридор к кабинету заведующей и резко затормозил. Думаю, вы бы тоже остановились, особенно когда в грудь дуло автомата смотрит. У меня всё внутри оборвалось. Форма МГБшников. Двое в коридоре, третий у второго выхода стоит, но на меня тоже посмотрел с подозрением. А я стою не знаю, что сделать и что сказать. Мысли в голове блохами скачут.

Тут дверь в кабинет заведующей открылась, и вышел майор этой же службы с картонной коробкой в руках. Увидев меня сразу задал вопрос:

— Зайцев, кто это?

— Не могу знать, — отрапортовал тот.

— Кто такой? — повысил голос майор.

Мне повезло, что из кабинета Нина Ильинична выглянула и стала объяснять, кто я и что здесь делаю.

— Имя, фамилия, — потребовал мужчина.

— Валентин Жериков, учащийся техникума, веду шефскую работу с аптекой. Помогаю с наглядной агитацией.

Всё вроде правильно сказал, а майор как-то нехорошо прищурился.

— Жериков? С тобой мой сын в одном классе учился?

Я продолжил глазами хлопать и недоумевать. А мне откуда знать, учился или нет? Хорошо, что майор сам это понял и просветил меня.

— Сергей Самарин, мой сын. Ты же вроде медалист, — припомнил Самарин-старший. — Отчего в техникуме?

— Специальность понравилась, — проблеял я в ответ.

— Гражданка Маслова, а почему на вверенном вам стратегически важном объекте посторонний вот так свободно заходит во внутренние помещения? — снова он вернулся к заведующей.

— Он спросил разрешения. Его пропустили ко мне, — явно с трудом взяла себя в руки Нина Ильинична и подробно объяснила, что я помогаю с наглядной агитацией.

Расспрашивать дальше Самарин не стал и покинул аптеку. В коридоре осталось только легкое облако сигаретного дыма. У меня же от волнения взмокла спина.

Да и не меня одного трясло — Нина Ильинична тоже была сама не своя. Она молча кивнула мне на дверь кабинета. После села за стол, выдвинула ящик, достав оттуда стеклянный флакон с таблетками. Но самостоятельно налить воду, чтобы запить таблетку, она не смогла. Горлышко так застучало о край стакана, что половина пролилась на стол. Пришлось мне помогать ей. Честно говоря, я бы и сам сейчас от какого-нибудь успокоительного не отказался.

Посидели пару минут, послушав как с улицы, через приоткрытую форточку, доносился далекий грохот трамвая с Коммунаров. Немного придя в себя, я всё же спросил:

— Тётя Нина, но ничего же страшного не случилось? Я здесь раньше работал, практически свой человек.

— Свой, — криво усмехнулась заведующая и покосилась на закрытую дверь. — Видел, сколько народу в зале топчется?

— Много, — осторожно заметил я, не понимая к чему это она.

— У меня работать некому, Валя. Софью Борисовну уволила. Прямо из горздрава приказ пришёл. Сам понимаешь, сейчас на фамилии смотрят… Людмилу Васильевну Щербацевич тоже под сокращение пустили. А она же из Белоруссии, у нее родственники под Гомелем в партизанах были! При чем тут евреи? — Нина Ильинична говорила со слезами в голосе.

Её явно прорвало от страха на откровения. Честно говоря, я и не подозревал, что уже месяц, как по краснодарским аптекам идут чистки. Ищут «неблагонадежных» и «вредителей». Из-за этого проклятого «Дела врачей» на любого, кто связан с медициной, смотрели как на шпиона. Фармацевтов трясли не меньше, чем профессоров в клиниках.

— Веришь, сама к весам встала на фасовку, — продолжила тётя Нина. — Рук не хватает. Дежурная провизор остается на ночь, и я с ней до двенадцати сижу. С ног валюсь. Сил больше нет. Ни на что нет сил, Валя.

Надо было её как-то успокоить. И ведь я, как попаданец, точно знал, что весь этот кошмар вот-вот должен закончиться. Но хоть убей, из головы напрочь вышибло точную дату смерти Сталина. Если бы не фильм, который я когда-то смотрел «Холодное лето пятьдесят третьего», я бы и год не вспомнил. Уверен, что в марте, но число вспомнить не смог, потому решил немного абстрактно намекнуть на изменения в нашей жизни.

— Тётя Нина, всё наладится, — выдавил я из себя банальные слова. — Я верю, что скоро все изменится. Мы обязательно станем жить лучше!

— «Жаль только — жить в эту пору прекрасную уж не придётся ни мне, ни тебе», — процитировала она Некрасова. — Самарин тебя теперь из головы не выкинет, Валя. Неудачно ты ему на глаза попался. Он же дотошный. Раскопает, что ты своему другу помогал, когда его отца забрали. Узнает, что мы Беловой помогли работу найти.

— Нина Ильинична, никто не скажет, что вы к этому руку приложили, — убедительно заверил я. — Никто не в курсе, что вас это как-то касалось.

— Сам всё ему и расскажешь, — заведующая посмотрела на меня, как смотрят на обреченных. — С теми препаратами, что он сейчас у меня в коробке унес… В МГБ умеют вопросы задавать, Валичка. Сам всё расскажешь. И про себя, и про меня, и про то, чего не было, поведаешь.

Она протянула руку и слегка погладила меня по щеке.

— Ладно. Иди, Валя. Иди, мне подумать надо. И больше сюда не приходи, что бы ни случилось.

Нина Ильинична поднялась и почти вытолкнула меня в коридор.

О стенгазете я больше и не думал. Меня натурально колотило так, что зубы стучали. Еле-еле пришёл в себя по пути домой и не вызвал подозрений у бабушки.

Весь вечер дома я не находил себе места. Никогда не думал, что могу так нервничать. И ведь собственно ничего особенного не произошло. И вроде успокоился, но когда за ужином услышал, как на улице хлопнула автомобильная дверь, у меня сердце чуть не выскочило через рёбра. Своим я ничего говорить не стал. Незачем их раньше времени волновать, вдруг всё обойдётся и Самарин за мной не придёт.

Любому нормальному человеку понятно, что никакого «вредительства» в моих действиях нет. Однако, это как повернуть. Было бы желание, а статью подберут. Ночью ворочался, успокаивал себя, пытался выстроить ответы на вопросы вероятного допроса. Извёлся весь.

Утром в мрачном настроении я вышел из дома и отправился привычно на трамвайную остановку. Располагалась она как раз напротив аптеки. К моему удивлению, перед аптекой в этот день оказалось необычно многолюдно. Прямо у бровки тротуара стоял милицейский мотоцикл с коляской, а чуть дальше, уткнувшись колесом в бордюр, замер серый «козлик». Возле него курили двое милиционеров в длинных шинелях.

Оставаться в стороне я, конечно, не мог и поспешил на ту сторону улицы. Среди стоявших зевак, ожидавших непонятно чего, заприметил знакомую провизора — ту самую, что вчера пропустила меня к заведующей. Она стояла, зябко кутаясь в платок, и испуганно смотрела на окна аптеки. Я подошёл к ней узнать, что случилось. Может, ограбление?

— Нину Ильиничну мёртвой с утра нашли, — огорошила она меня, опасливо оглянувшись по сторонам.

— Как? — у меня внутри всё оборвалось. — Убили?

— Вроде сама отравилась. Надька, что ночью дежурила, толком ничего ответить не смогла. Она к заведующей лишь под конец смены в кабинет сунулась, увидела, что свет горит, а та уже холодная. Надю сейчас там допрашивают, меня пока не пускают. Не знаю, будем сегодня работать или нет. Лекарства по рецептам выдавать надо, а аптека закрыта.

К дверям аптеки в этот момент подъехала чёрная «Победа». Из нее вышли двое в штатских пальто, но по тяжёлым взглядам, которыми они мазнули по толпе, сразу стало понятно, что товарищи из органов МГБ. Один из милиционеров у машины тут же вытянул руки по швам и бросился открывать им дверь аптеки.

Меня словно пыльным мешком стукнуло. Стало ясно, почему Нина Ильинична вчера так странно со мной прощалась.

Кое-как в прострации я дождался трамвая и поехал в техникум. На мою перекошенную физиономию там никто не обратил внимания — сокурсникам и преподавателям было не до меня. Из репродуктора в коридоре на всю громкость читали правительственное сообщение. Передавали медицинский бюллетень о состоянии здоровья товарища Сталина: инсульт, потеря сознания, паралич руки и ноги. В утренних газетах, которые листали учащиеся в вестибюле, было напечатано то же самое.

«Ну как же так, тётя Нина? — мысленно застонал я. — Ну почему вы не подождали? Всего один день! Потерпели бы одни сутки, дотерпели бы до этого чертова утра…»

Меня душила злость на самого себя. Будь я вчера чуть увереннее, скажи я ей твердо: «Подождите, не делайте глупостей, скоро всё изменится», — может, она бы и не стала спешить? Поверила бы, отложила бы на сутки. Теперь уже ничего не вернуть. Скорее всего, ситуация вокруг меня стала последним кирпичиком для Нины Ильиничны. Наверняка у заведующей имелись и другие причины, чтобы опасаться Самарина. Она сломалась, так и не узнав, что страшная эпоха закончилась.

Весь день разговоры были о том, как мы все желаем выздоровления Великому вождю мирового пролетариата.

Радио у нас дома всегда что-то бормотало, но оно стояло в большой комнате. Мне же в пятницу утром захотелось самому услышать, что там сообщат. Как-никак исторически значимое событие. Проснулся по будильнику раньше шести и уселся напротив чёрной тарелки репродуктора. Мама и бабушка отнеслись к такому с пониманием и тоже устремились к радио.

Ровно в шесть утра раздался бой кремлёвских курантов. Сразу за ним заиграла траурная музыка. Потом повисла короткая пауза, и наконец Левитан произнёс:

— От Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза, Совета Министров СССР и Президиума Верховного Совета СССР с глубокой скорбью извещают партию и всех трудящихся Советского Союза, что 5 марта в 9 часов 50 минут вечера после тяжёлой болезни скончался Председатель Совета Министров Союза ССР и Секретарь Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза Иосиф Виссарионович Сталин.

— Ой, божечки, как же мы теперь жить-то будем? — всплеснула руками бабушка. На глазах у неё мгновенно выступили слёзы, чем вызвали моё искреннее недоумение.

Мама обернулась и предупреждающе шикнула на неё, продолжая слушать. Сама она стояла с прямой спиной, сосредоточенная и серьёзная. Губы её были плотно сжаты, а взгляд устремлён куда-то поверх радиоприёмника. Баба Лиза всё ещё время от времени качала головой, но теперь уже молча, лишь тихонько вытирая слёзы концом платка.

Мне лично было всё равно. Но следовало соответствовать моменту и держать скорбную мину. Я-то, в отличие от них, точно знал, что жить страна станет гораздо лучше. Что многое изменится, причем очень скоро. Что люди наконец начнут осторожно говорить то, о чём сейчас даже подумать боятся.

Кто-то потом будет вспоминать эти годы правления Сталина с ностальгией. Будут говорить о порядке, о великой стране, о том, как хорошо жили. Забудутся аресты, страх, ночные «воронки», постоянная тревожность и тех, кто не вернулся из тюрем. Забудутся те, кто попал в колесо государственной системы и оказался раздавлен им. Кто-то, как заметила Нина Ильинична, просто не доживёт до той самой «прекрасной поры».

Я смотрел на маму, на бабу Лизу и вдруг поймал себя на мысли, что очень хочу, чтобы они обе дожили не до светлого призрачного коммунизма, а до простого семейного счастья, которое я им мог дать.

Левитан закончил читать правительственное сообщение и медицинское заключение, в котором детально описывались причины смерти. Зазвучал траурный марш Шопена.

И я выключил радио.

Конец второй книги.

Продолжение здесь https://author.today/work/641531/edit/content