Прямо навстречу нам, лениво лузгая семечки, шел не кто иной, как Василий Татаринов, мой одногруппник с приятелем. Похоже, что наша встреча стала для него полным сюрпризом.

— Опа… Какие люди на нашей земле, — недобро протянул Васька, оглядывая нас двоих. — Жериков? А ты-то какого хрена тут вынюхиваешь? Да ещё со шнурком каким-то. Это не твой район.

Я изобразил строгое лицо и ответил:

— Во-первых, Татаринов, не вынюхиваю, а выполняю свои прямые обязанности. Я, как комсорг курса, обязан ознакомиться с условиями проживания и быта учащихся, которые ещё не вступили в ряды ВЛКСМ. А это Борис. Он со мной, для содействия.

Васька от такого комсомольского напора впал в лёгкий ступор. В его глазах мелькнуло искреннее удивление. «Приличный мальчик», медалист, да ещё комсорг, приперся на лихую Дубинку проверять его быт? Это было за гранью понимания Василия.

Впрочем, пробыл он в нём недолго. Вскоре его родная натура взяла верх. Он нехорошо ухмыльнулся, сплюнув шелуху семечек прямо под ноги Борису.

— Ну пошли, раз приперлись. Покажу я тебе наш быт, комсомолия. Только домой мы не пойдём, мать там спит после смены. Пошли, с пацанами нашими познакомлю. А то негоже — мой комсорг по району без охраны гуляет.

Нам с Борисом ничего не оставалось, кроме как пойти следом. Вопреки моим ожиданиям, Васька повёл нас не к жилым домам. Мы углубились в заросшие сорняками пустыри ближе к Кубани, туда, где из земли торчали, поросшие травой скелеты зданий — наследство немецких бомбёжек сорок второго года, которое не успели разобрать.

Возле полуразрушенной кирпичной стены, на брёвнах, сидела местная шпана, шесть человек. Парни постарше нас, лет по семнадцать-восемнадцать. У двоих на руках синели лагерные татуировки — «перстни» и «восходящее солнце». Они неспешно курили, а рядом стояла початая четверть мутного самогона.

При виде нас дубинские лениво приподнялись. Зараза, Васька решил устроить мне испытание. Ну-ну, малец, я в таких переделках в лихие 90-е побывать успел, которые вам и не снились.

Глядя на шпану, я не чувствовал раздражения или злости. Скорее, горькое понимание. Это обычная безотцовщина, чьё детство сгорело в оккупации. Их отцы остались под Сталинградом или Берлином, матери вкалывали от зари до зари, а пацанам хотелось силы и хоть какого-то мужского плеча. Вот они и тянулись к тем, кто казался им крутым — к лагерным сидельцам. Урки заменяли им старших братьев, подменяя пацанскую тягу к подвигу воровской романтикой. Чистая психология заброшенного поколения.

Мальчишки легко идут за тем, кто травит байки про воровскую честь и справедливые тюремные понятия. Подростку ведь много не надо — заверни ему грязь в красивую обертку «настоящей мужской дружбы», он и пойдет следом.

Эти пацаны из того поколения, которое потом назовут «опоздавшими на войну». Им бы тоже хотелось подвигов. Да возрастом не вышли, не успели. Пройдет всего пара-тройка лет, и их сверстники, одержимые той же жаждой испытаний, ломанутся в тайгу и горы. Пятидесятые породят повальный, сумасшедший бум молодежного туризма и альпинизма. Молодёжь будет штурмовать вершины и мокнуть на перевалах, они будут искать свой мирный фронт взамен упущенного военного.

Дубинские пацаны пока самоутверждались по мере своих способностей и умственного развития. Местная шпана ждала развлечений, и мы с Борькой идеально подходили на роль вечерней забавы.

— Это что за комса приблудная, Басурман? Ошиблись адресом? — считал мою принадлежность к комсомолу старший из группы, к которой нас привёл Василий.

— Да ладно тебе, Седой, — неожиданно миролюбиво отозвался Татаринов. — Это Жериков, комсорг, но парень с понятием.

Васька запустил руку в свой заплечный мешок и вытащил перевязанный бечёвкой свёрток. Развернул — а там аккуратная стопка крупных, идеально высушенных листьев «песочного» табака высшего сорта.

— Подгон от нас, — причислил и меня к этому подарку Васька.

Народ загудел одобрительно. Хороший табак всегда ценился.

— Тады сядайте, — кивнул парень на второе бревно и повернулся к одному из своих приятелей. — Шмель, разлей пацанам. Одаримся за такой подгон. Садись, комсомолия, угощайся.

Тот самый Шмель уже набулькал в кружки самогон и стал поочерёдно передавать их нам.

Свою я взял, а Борису пресёк.

— Этому нельзя, — кивнул я на друга. — У Борьки синдром Тяга. От алкоголя приступы начинаются. Никакой спирт организм не переносит.

Боря покладисто кивнул, мол, всё верно, синдром у него такой, только что Валентином придуманный. А я прикинул, что хватит из нас двоих одного пьяного. Пусть хотя бы Боря останется трезвым.

Мы выпили. Совершенно без закуски. Вернее, у парней семечки имелись, а мне пришлось пить тёплый самогон сомнительного качества вот просто так. Зато напряжение между нами почти сразу растаяло. Васька, воодушевлённый общим признанием, тут же пустился в воспоминания о поездке в колхоз на ломку табака, а я охотно подхватил волну.

— Вы бы видели, пацаны, как этот медалист туалеты отжимал! — хохотал Васька, жестикулируя. — Приехали, а там три дырки на весь курс. Так Валька местного бригадира поставил на место! Тот аж пунцовый вылетел!

Шпана содрогалась от хохота. Рассказы про колхозные мытарства, девчат, желающих сходить на танцы, и бригадира зашли местным на ура.

— Хадыжа и в школе всегда лез туда, куда другие обходили, — неожиданно ввернул фразу Борис.

— Хадыжа? — моментально отреагировал Василий.

Так-то мне кличку в среде молодёжи техникума ещё не придумали. Я даже подозревал, что закрепится «Комсорг», «Медалист» или нечто подобное, а тут друг так «сдал».

— Почему Хадыжа? — не унимался Татаринов.

— Ну… он из Хадыженска приехал, — невнятно пояснил Борис.

Кажется, моё школьное прозвище переедет и в техникум.

За разговорами и смехом время пролетело незаметно. Солнце уже клонилось к горизонту, пора бы и покинуть это гостеприимное общество, но повода я не видел. А самогон всё продолжали подливать. Одну порцию я успел слить себе под ноги, но всё равно уже окосел основательно. Моё тело шестнадцатилетнего пацана никогда не употребляло спиртных напитков. Как бы мне плохо не стало.

Боря же откровенно заскучал и не отсвечивал. Седой погнал Шмеля в магазин, и тот вскоре притащил булку свежего хлеба. Я рьяно накинулся на неё, стараясь хоть немного сбить градус алкоголя в крови.

Седой всё же обратил внимание на Бориса.

— А ты, болезный, чем живёшь, чем промышляешь?

— Работаю на стройке, — кратко ответил друг. Компания ему удовольствия не доставляла.

Может, такой ответ всех бы и устроил, но я-то уже был пьян в зюзю, и меня понесло.

— Не-е… парни, Борис Белов у нас восходящая з-з-звезда… ик… советского кинематографа. Вот в армии отслужит и пойдёт… ик… в артисты. Он знаете какой т-талантище!

Народ скептически глянул на этот «талант». Борис украдкой показал мне кулак. И что мне с него? Пьяному и море по колено, потому я продолжил нахваливать друга.

— А ну, покажи чего? — проявил интерес Седой.

Боря повторно укоризненно на меня посмотрел. И правда, ну что он может здесь показать?

— Тут же не театр, — обвёл я руками окружение, — не сцена.

— На сцене каждый дурак сможет, — неожиданно влез с замечанием Василий. Похоже, мои хвалебные оды в адрес левого чувака ему не понравились.

— Боря может петь, — припомнил я, как они с бабой Лизой пели. Парни заржали, а мне прямо обидно за друга стало, и я добавил: — Он и песни, и музыку сам сочиняет!

— Ну спой из своего, — снова подначил Васька.

Вздох со стороны Бори стал ещё более горестным.

— Гитары нет, — нашёл он довод. — Была, но её конфисковали.

Седой прищурился. Впервые в разговоре прозвучало что-то более серьёзное, чем наш трёп с Василием.

— Отец? — уточнил он у Бориса и, получив кивок, спросил: — Статья какая?

— Пятьдесят восемь — десять* — осторожно ответил Боря и добавил: — С конфискацией. Даже гитару забрали.

Седой на секунду замер, переваривая услышанное, а потом коротко, понимающе кивнул:

— А-а, за язык, значит… Смелый был, выходит. Ладно, за язык у нас полстраны сидит.

Выражение глаз у парней немного изменилось. Они привыкли считать «политических» людьми чужими, опасными, но Борин отец оказался обычным мужиком, который ляпнул лишнего, пошёл против системы и лишился всего. Не берусь судить своими пьяными глазами, но мне показалось, что о стороны шпаны появилось некое уважение. Борис для парней не был таким, как я, «образцово-показательным», — теперь он показался им более своим.

И мне вдруг чертовски захотелось утвердить его в этом качестве. Чтобы прямо вся Дубинка Борьку уважала! И я начал напевать мелодию:

— Тада-да, тадада-да, дададада… Борь, помнишь, ты сочинил сразу после ареста отца? Слова ты ещё не все придумал. Можно сейчас досочинить.

Борис, похоже, уже со всем смирился и молча терпел, пока я устраивал тут «показательные выступления». А я надеялся, что он мне подыграет и не станет отрицать, что придумал мелодию.

Обратившись к Седому, я спросил:

— Песня не закончена. Ты бы про что хотел? Мелодия есть, прямо сейчас и допишем.

Седой заржал, но сквозь смех стал перечислять, что ему нужно.

— Вон солнце садится, — кивнул парень на красивый закат. — Пусть про солнце будет.

— Василий, ты тоже высказывай пожелание. Все говорите, что нужно спеть, — широким жестом разрешил я.

И со всех сторон понеслось:

— Море и чтобы ветер. Лодка с парусом.

— Волки позорные!

— Розочку**, — писклявым голосом, явно придуриваясь, предложил Шмель.

Что там у воров роза означает, я спрашивать не стал, да и сам не вспомнил. Похлопал себя по карманам и сообщил широкой публике, что, увы, писать слова песни некуда.

Борис заметно приободрился. Видимо, решил, что сочинительство песни обойдёт его сегодня стороной.

Да ща-а-ас!

— Ой, развеселил, — продолжал ухахатываться Седой. — Подожди, схожу отолью и продолжим. Шмель, дуй к Бандуре. Тащи гитару и то, на чём писать.

Седой отсутствовал минут пять. Неожиданно компания парней на бревне зашевелилась. Я было подумал, что они сейчас куда-то уйдут, но оказалось, что к нам подошли ещё три человека. Явно из местных и, судя по всему, более авторитетные лица, чем эта молодёжь. Двум подошедшим мужикам было под тридцать, а возраст худого, сгорбленного старика я не взялся бы определить. Но наколок на нём хватало с избытком. Знающие люди наверняка могли по ним прочитать всю его непростую судьбу.

Пока они там шумно общались, я шёпотом стал наставлять Борьку:

— Не ссы, мелодия есть, стихи сейчас допишем. Ты главное мотив запомни. Сможешь на гитаре подобрать?

Борис неопределённо кивнул, а я стал негромко напевать. Он повторил за мной. Надеюсь, что стихи мы всё же сочиним. Дело в том, что эту песню я помнил плохо. Её как-то там переделывали какие-то юмористы, и было смешно. Но мне сейчас нужно подать её в изначальном контексте.

Когда прибежал Шмель с гитарой, тетрадью и карандашом, я уже немного пришёл в себя. Самогона больше не было, новую порцию никто не принёс.

К моему удивлению, хоть гитара и была семиструнной, Боря ничуть не смутился и сразу стал её настраивать под себя. Похоже, инструменту он искренне обрадовался. Потом стал подбирать мелодию, а я записывать слова. Точнее, то, что помнил. Там такой обширный перечень всего, что наверняка что-то из озвученного этой компанией совпадёт.

Борис ненадолго отвлёкся, посмотрел на мои записи.

— Вот тут нет рифмы. А тут вообще странное сочетание. Почему судья и портной? — недоумевал Боря.

— Ну, дело «шьёт», — пояснил я вполне понятный для меня момент.

Народ вокруг постепенно прислушался к нашему спору. Старик, похоже, заинтересовался и присел на бревно, специально выкатанное для него и установленное перпендикулярно нашим двум.

Итого у меня получилось:

Кольщик, наколи мне купола,

Рядом чудотворный крест с иконами,

Чтоб играли там колокола

С переливами и перезвонами.

Наколи мне домик у ручья,

Пусть течёт по воле струйкой тонкою,

Чтобы от него портной-судья

Не отгородил меня решёткою.

Нарисуй алеющий закат,

Розу за колючей ржавой проволoкой,

Строчку «мама, я не виноват»

Наколи, и пусть стереть попробуют.

Если места хватит, нарисуй

Лодку с парусами, ветром полными,

Уплыву, волки, вот вам,

Чтобы навсегда меня запомнили.

Нарисуй мне берег за рекой,

Где ни стражи нет и ни решётки,

Где встречает мать меня домой

И не прячет глаз от непогодки.

Нарисуй мне путь в далёкий край,

Что петляет пыльною дорогою,

Только ты меня не забывай,

Если встретишь там меня убогим.

Седой начал проявлять нетерпение, и я решил, что если нужно, то подкорректируем по ходу дела.

— Петь начну я, пока Борис к гитаре приноравливается, — предупредил публику.

На самом деле хотел дать Борьке время выучить и хоть что-то из текста запомнить. — Он потом обязательно повторно сам споёт, голос у него замечательный.

— Начинай уже, — недовольно скривился Василий.

Народ дружно закурил, посмеиваясь. И вот как мне в такой атмосфере выступать?

Но я начал под осторожный перебор струн.

«Кольщик, наколи мне купола…»*** — и с первой же строчки меня унесло воспоминаниями в мою прошлую жизнь. Вспыхнуло так ярко, что на миг перехватило дыхание. В девяностых у меня ведь был друг Васька. Васька Кольцов, Васян. Мы с ним вместе эту песню на кассете гоняли. А потом он ушёл на Первую Чеченскую, и жизнь у парня вышла совсем короткой. Он так и остался двадцатилетним пацаном в обгоревшей БМП под Грозным.

Я пел, и перед глазами стоял не этот пустырь, а улыбающееся лицо Васяна. Я не старался показать глубину голоса или кому-то понравиться. Я просто выплескивал свою личную, запоздалую тризну по другу. Пел душой.

Лица у слушателей начали вытягиваться. Шумно затянулся самокруткой Седой, да так и замер. Те, кто что-то там выяснял между собой и не сразу стал слушать «концерт самодеятельности», как выразился Шмель, резко притихли. Старый уркаган на своём бревне медленно снял с головы засаленную кепку, обнажив седой ежик волос, и уставился в землю.

Я допел и похвалил Бориса:

— Молодец. Давно гитару не держал, но справился. Давай ещё раз, но теперь сам.

— Листок держи, я не все слова запомнил, — буркнул Борис и начал петь уже он.

То, что они с бабой Лизой иногда распевали «Тёмная ночь», ни в какое сравнение не шло с тем, что он выдал сейчас. У Бориса оказался очень красивый тенор. Как только он стал выводить мелодию, в изумлении застыли все, включая меня. И после ещё какое-то время молчали.

Наконец старик покачал головой и первым произнёс:

— Словно ангел в церкви.

И тут все разом заговорили, загалдели:

— Да вот как так⁈

— Я сказал про парус, вы слышали? Слышали, он про парус и ветер сочинил. Это я заказал! — доказывал один пацанчик.

Седой молчал. Видимо, его потрясение было слишком велико. Мало того, что у них на глазах Боря якобы сочинил песню. Так она ещё и местному контингенту зашла идеально.

Чтобы местные запомнили слова и мелодию, я предложил Василию исполнить песню ещё раз — уже втроём. Помню, в колхозе Татаринов вовсю распевал блатные песни какой-то странной, жалостливой направленности — про маму-старушку и прочую казённую романтику. Голос у него был сиплый, но в ноты он попадать умел.

Втроём у нас получилось мощно. Боря рвал струны, а я отбивал ладонью ритм по бедру. Василий поначалу смущался, но быстро поймал волну, уставившись в листок, и затянул со всей дворовой страстью. На куплете про алеющий закат и ржавую проволоку Дубинка окончательно сдалась. Пацаны, сидевшие на брёвнах, начали качаться в такт. Кто запомнил хоть пару строчек — подпевал в голос, а где слова вылетали из головы, шпана просто мычала, вытягивая мотив.

Песня переставала быть нашей. Я с удовлетворением подумал, что Борьку никто не станет дёргать и просить спеть «на бис» — пацаны запомнили мелодию. Назавтра её под гитару будет распевать весь район.

Но Борис не был бы сам собой, если бы не закрепил упавший ему на голову успех. Он запел уже другую, легендарную блатную классику:

— «С одесского кичмана бежали два уркана…»

После старик попросил исполнить «По тундре, по железной дороге…», Борька извинился и сказал, что такую не знает, и вместо неё выдал разухабистую «Мурку».

Народ вовсю подпевал, а Борис, почувствовав себя наконец в своей стихии, уже не останавливался. Следом пошла «Шаланды, полные кефали», а под самый занавес, когда солнце окончательно скрылось за горизонтом, он очень проникновенно спел старую дворовую балладу о разлуке и чужих морях.

Борис закончил, провёл пальцами по струнам и замолчал.

— Спасибо вам за прекрасный вечер, — решил я закругляться. — Василий, послезавтра увидимся. Всем большое спасибо, мы пойдём уже домой.

Боря тоже встал и, с сожалением проведя по струнам гитары, протянул её Шмелю.

— Цыц, — притормозил его старик. — Листок с песней давай, а гитару забирай.

Борис не поверил и с недоумением посмотрел на него.

— Бери, бери, я с Бандурой сам поговорю. Плата тебе за песню, за то, что понимаешь… — старый сиделец принял листок бумаги и, оглянувшись на Седого, кивнул. Тот понял его без слов.

— Значит так, комсорг, слушай и запоминай, — обратился он ко мне. — На Вишняковском углу или у переезда, если будут наши стоять, скажешь им: «От Седого к деду Михею». Пройдёте спокойно, никто пальцем не тронет. А если цыгане с насыпи полезут — ори, что вы от Бандуры. Они его знают, связываться не станут.

— Договорились, — я пожал Седому крепкую, мозолистую руку.

Василий всё же пошёл нас провожать. Довёл до остановки и дождался, пока мы сядем в трамвай.

Необычный получился вечер. К тому времени, как мы добрались до дома, я почти протрезвел и устроил очередную лекцию Борису на тему того, почему не нужно пить в незнакомой компании, приведя себя в качестве наглядного примера. В принципе получилось всё лучше, чем я думал, но на будущее не стоит так рисковать.

* * *

* В 1952 году (до смерти Сталина и масштабных амнистий) «политические» (58-я статья) и «уголовные» (блатные, воры) находились в состоянии жесткой, часто кровавой вражды.

** В воровской татуировке и песнях роза (особенно с шипами или обвитая колючей проволокой) — это символ загубленной молодости (часто кололась тем, кто встретил 18-летие в колонии).

*** Михаил Круг «Кольщик, наколи мне купола». Автор позволил себе «дописать» песню немного по-другому.