Бабушка, встретив меня, просто ахнула. Ну, я её понимал. Видок у меня был ещё тот.

— Ба, дай чистые вещи, я в баню. Дома из таза ни за что не отмоюсь.

Честно говоря, я не был уверен, что даже баня меня спасёт. Сам-то я уже принюхался к себе, а народ в трамвае, на котором добирался от техникума до дома, с недоумением водил носами, поглядывая на невзрачного паренька, от которого разило, как от табачной фабрики.

В бане я просидел долго. Вначале отмывался хозяйственным мылом, потом уже взял душистое «Хвойное». На выходе из помывочного отделения заглянул в тамошнюю парикмахерскую при бане, состриг отросшие патлы и домой вернулся уже «приличным человеком». Мама увидела меня именно таким. Отметила, что я немного вытянулся, загорел лицом и стал выглядеть взрослее.

Бабушка же пошла показывать наши припасы на зиму. В сенях времянки стояли два мешка картошки, на гвоздике висели связки лука и чеснока. Всё это привёз Бровко-старший, отец Мишки.

Пацаны вернулись после летних лагерей в Краснодар примерно в последних числах августа, но домой их, естественно, никто не отпускал. Отец Мишки подгадал так, чтобы приехать и повидать сына в воскресенье, 7 сентября. Дома он уже выкопал картошку и собрал с огорода весь урожай. А поскольку помнил, что мы Мишку весь год кормили по выходным, то привёз продуктов. По словам бабушки, мужчина расчувствовался, увидев сына. Уж очень ладными и бравыми стали пацаны.

— С парашюта какого-то там прыгали, — продолжила баба Лиза. А после махнула рукой. — Прибегут, сами тебе всё расскажут.

Вечером пришёл с работы Борис. Он не ждал меня так рано и с ходу кинулся обниматься. Едва дождавшись, пока он поужинает, я повёл его посекретничать во времянку. Бабушке сказал, что нам нужно обсудить кое-что и забрал с собой полный чайник. Та отнеслась к посиделкам благосклонно и всучила целую миску горячих оладий.

— Чтобы чаю скучно не было, — с улыбкой добавила баба Лиза.

Переждав, пока Борькины первые восторги улягутся, я перешёл к серьёзному разговору. У меня было достаточно времени всё обдумать и прикинуть план действий в отношении того полицая. Когда ломаешь табак, заняты только руки, а голова продолжает работать автономно.

Прикинул я так и эдак и решил, что одному мне не справиться. Необходим напарник — надёжный, верный, а ещё такой, который нашим советским органам госбезопасности не слишком бы доверял и не побежал сразу строчить донос. Борис в этом плане был идеальной кандидатурой.

— Боря, нам нужны деньги, — начал я издалека. — Ты после армии в Москву поедешь, в ВГИК поступать. Там траты, и вообще, как ты понимаешь, с деньгами лучше, чем без них.

Друг послушно кивнул, и глаза его азартно засверкали.

— Ладно, держись. Сейчас изложу тебе весь свой план.

Удачно совпало, что до понедельника нам дали выходные. Илья Петрович расщедрился за стахановскую работу. И я хотел эти дни провести с пользой.

Историю про полицая Борька слушал, приоткрыв рот, до конца не веря, что всё это правда. Спустя несколько недель я и сам уже удивлялся тому, как обычная поездка за пряниками превратилась в целую историю с убийством.

— Давай прямо сейчас поедем и проследим, — моментально согласился Борис с изложенным планом.

Ему отпрашиваться у матери не требовалось, а я предупредил своих, что мы выйдем на прогулку. Про время возвращения говорить не стал. У нас в семье не принято давать такие отчёты. Есть дела, значит, есть.

К нужному месту, с пересадкой, до улицы Вишняковой мы добирались примерно час. Трамваи вечером ходили редко, и пришлось долго ждать нужный. Вышли на Карла Либкнехта уже в темноте. Длинных сумерек на юге не бывает: солнце садится — и через полчаса полная темень.

Большие улицы Краснодара, конечно, были освещены, да и автомобили пока сновали по дорогам. Потому до поворота мы дошли без проблем. Я даже успел Борису показать, где та самая калитка в конце тупика.

Мы как раз собирались укрыться в густой тени куста сирени, как из тени ближайшего дома отлепились три фигуры и лениво выплыли навстречу нам. Сердце у меня ёкнуло.

— Э-э… глянь-ка, пацаны. Фраерки какие-то припозднились, — раздался глумливый голос.

Фонарь на углу еле светил, но я успел разглядеть компанию. В руках у одного из них блеснула велосипедная цепь.

— Вы чьих будете, фраерки? — вожак сплюнул сквозь зубы. — С какого района?

— Чего на Дубинке забыли? — добавил второй, подходя ближе, ничуть не сомневаясь, что мы здесь не живём.

Борис рядом со мной напрягся, готовый ринуться в драку, но я рванул его за рукав назад. Биться три на два против местной шпаны — чистой воды самоубийство.

— Бежим! — выкрикнул я.

И мы припустили назад по тёмному переулку.

— Эй! Стой! — заорали сзади.

— Держи фраеров!

Бежали мы бодро. Вылетели из тёмного аппендикса переулка обратно на Карла Либкнехта. Из темноты слева, наперерез нам, с гиканьем выскочил ещё один кадр, пытаясь перехватить нас у забора. Он взмахнул рукой, и мимо моего уха со свистом пролетел увесистый кусок кирпича.

— К трамваю! — тяжело дыша, крикнул Борис.

Мы помчались по Карла Либкнехта в сторону улицы Вишняковой, уповая только на чудо. И оно случилось! Старый трамвай как раз со скрипом притормаживал на остановке.

— Подождите нас! — заорал я что было сил, прибавляя ходу на последних метрах.

Дубинские парни не отставали, но мы с Борисом буквально на лету вскочили на подножку трамвая, когда вагон уже дёрнулся и начал набирать ход. Двери захлопнулись прямо перед носом одного из преследователей. Он со злости с размаху рубанул велосипедной цепью по стеклу. Стекло пошло трещинами, но выдержало.

Трамвай, дребезжа, покатился прочь от опасного района. Несколько пассажиров в полупустом вагоне испуганно обернулись на нас. Мы с Борькой остановились, жадно глотая воздух.

Кондукторша — грузная тётка с огромной кожаной сумкой на ремне — от грохота велосипедной цепи чуть не подпрыгнула на месте.

— Ах вы, паразиты! Хулиганьё безотцовское! — заголосила она на весь вагон. — Стекло казённое побили⁈ Живо вон из вагона! На следующей остановке чтоб духу вашего не было!

Оправдываться и доказывать, что цепью махали дубинские, оставшиеся на улице, было бесполезно. Пассажиры тоже смотрели на нас волками. Как только трамвай остановился, кондукторша буквально вытолкала нас с Борисом взашей. Двери захлопнулись, и вагон, дребезжа, уехал.

До дома — пилить и пилить пешком через весь город, а ждать ещё одного трамвая не было смысла. Правда, расстроиться этому факту я не успел.

— Валя, кажется, нам хана, — прошептал Борис. — Глянь туда.

Из тени раскидистых верб выросли несколько силуэтов. Четверо рослых, смуглых мужчин в широких рубахах и тяжёлых сапогах. Если я не ошибаюсь, то это местные цыгане. Мало того, сбоку послышался угрожающий рык, и к цыганам подбежали два крупных поджарых пса.

Вот этого нам как раз и не хватало! С собаками после войны я сталкивался нечасто: прокормить животное непросто, когда и людям еды мало. Но если уж во дворе держали таких псов, значит, им было что сторожить и охранять.

— Чего потеряли, золотые? — с характерным певучим акцентом спросил тот, что был постарше, лениво поигрывая лезвием ножа. — Сюда чего забрели?

Никто из нас не ответил.

— Дорогу домой забыли? — усмехнулся цыган. — Так мы подскажем.

Договариваться здесь было не о чем. Это вам не дубинские малолетки, это серьёзные дяди.

— Бежим! — снова выдохнул я.

Мы рванули с места одновременно.

— За ними! — зычно свистнули сзади.

Тяжёлый топот сапог загрохотал следом. Псы сорвались с места и с лаем понеслисьследом.

Мы мчались по тёмной улице, перепрыгивая через какие-то ящики и кучи мусора. Лёгкие горели огнём, в боку немилосердно кололо — сказывалась работа на ломке табака. Бежать дальше смысла не видел: от собак всё равно не уйдёшь.

— Через забор! — выкрикнул я, и Борис понял без объяснений.

Мы с размаху налетели на доски, ухватились за верхний край и полезли. Я перевалился первым, рухнул в пыль и тут же обернулся. Борис перемахнул следом. С другой стороны послышался яростный лай.

Ну да, это вам не служебные собаки, не бельгийская овчарка-малинуа — обычные крупные дворняги, которые такой высоты препятствие преодолеть не могли.

Пробежав по чьему-то двору, мы оказались ещё перед одним забором, гораздо ниже предыдущего и перебраться через него труда не составило. Только оказавшись по ту сторону, я примерно сориентировался, куда мы попали. Впереди, в серебристом лунном свете, темнела широкая полоса камышей Карасуна.

Слышал одну историю, мол, местные милиционеры в погоне за преступником в эти камыши никогда не суются. Если преследуемый нырнул в заросли — пиши пропало. Отыскать там человека нереально.

Пошарив под ногами, я нашёл какой-то камень, потом кусок окаменевшего цемента. Размахнулся и швырнул их в камыши. Борис, может, и не понял, зачем я это сделал, но тоже подобрал что-то и кинул следом.

— Сюда! — прошептал я и потянул его в сторону, туда, где темнел ещё один забор.

Перепрыгнув через него, мы попали явно на другой участок — весь заросший и неухоженный. Что-то сделать и куда-то убежать мы не успели. Цыгане, правда, уже без собак добрались до того места, где мы выскочили к Карасуну.

Я рухнул на землю прямо там, где стоял, Борис свалился рядом, и мы замерли, прислушиваясь.

— Куда они делись? — донеслось из темноты.

— В камыши, наверное, ушли! Я слышал, как они через них ломились.

Несколько минут мужчины ещё постояли у берега, потом начали отходить. Мы продолжали лежать неподвижно. Только когда голоса совсем пропали, Борис выдохнул:

— Ну… Хадыжа… — прохрипел он, утирая пот со лба грязной ладонью. — Сдали… сдали нормы… по ГТО, мать его…

Прогулочка, действительно, получилась что надо. За один вечер отгрести и от Дубинки, и от цыган. А план слежки за полицаем провалился с треском.

— Нельзя в этом районе вечером ходить, — пришёл Борис к очевидному выводу.

И я с ним согласился.

Следующий день был суббота, у Бориса короткий рабочий день. Прикинув и так и эдак, он договорился, что выйдет в ночную смену с воскресенья на понедельник, а за это возьмёт отгул на понедельник. Отгул Борису дали… на четверг.

Не сильно это меняло наши планы. В субботу вместе походим, а потом друг хотел покараулить полицая уже с самого утра. В любом случае помочь ему я не смог бы: с понедельника начиналась учёба в техникуме.

Так что в субботу примерно в районе трёх часов дня мы снова топтали по Вишняковой, после по Карла Либкнехта и далее по нужному переулку. Вечером и ночью Дубинка принадлежала шпане и цыганам, зато днём она жила обычной сонной жизнью частного сектора.

Борька, к слову, придумал гениальный план. Актёрская натура в нём всегда требовала выхода и достойной публики. Он решил прикинуться человеком, который ищет съёмное жильё. Не мудрить, не сидеть в кустах, а совершенно открыто войти в нужную калитку и спросить, кто здесь сдаёт комнату. Мол, ему баба Нюра, которая семечками торгует, сказала.

Таких «баб Нюр» в Краснодаре не счесть. У нас на углу Коммунаров и Калинина постоянно сидела одна. Борька одно время у неё семечки покупал, пока я не взялся за воспитание.

— Ты же будущая творческая интеллигенция. Элита, — пристыдил я его. — Лузгать семечки и плевать на улице будешь, когда тебе в фильме дадут роль станичного парня.

Борька тогда немного обиделся. Но покупать семечки перестал. Не знаю, может, он тёмной ночью под одеялом их грызёт, чтобы не портить имидж будущей творческой интеллигенции.

Проверив нужный нам переулок, никого подозрительного мы не заметили. Две девочки лет пяти-шести возились у одного дома, а больше прохожих не было.

Раз опасности на данный момент не предвиделось, я остался стоять за углом, поглядывая по сторонам. Мало ли кто в переулок свернёт, а Борис отправился давать представление.

Отсутствовал он долго. Я уже весь извёлся, не зная, что делать. Не менее получаса Борис провёл в том дворе. У меня же перед глазами стояли картины одна страшнее другой. Вдруг он там местной шпаной избитый лежит и выбраться не может? Вдруг его связали? Или тот же полицай что-то заподозрил и проткнул ему сердце?

Как говорит контингент Дубинки, я был «весь на измене». Накрутил себя по полной. И уже собрался идти выручать друга, как из той самой калитки вышел полицай с ведром.

Хорошо, что кусты сирени были густыми. Мужчина конкретно так оглядел переулок и только после этого стал набирать воду из колонки. А ещё через пару минут выпорхнул Борис. Весёлой походкой, что-то посвистывая на ходу, он с видом беспечного человека двинулся в мою сторону.

Я больше выглядывать не стал и вернулся за угол. Борька вскоре подошёл, свистеть перестал и кинулся ко мне с вопросом:

— Это он?

— Он, — подтвердил я и спросил: — Как вообще прошло?

— О! Я был в ударе, — начал этот интриган, увлекая меня в сторону трамваев.

Ему повезло: дома оказалась хозяйка того строения, что стояло слева. И Борис всё правильно просчитал. Если полицай там живёт, то, скорее всего, снимает комнату. А где один жилец, там и второй не помешает.

— Подозрительная такая тётка, — начал повествование Борька. — Спрашивает меня: студент, а почему в общежитии не живёшь? А мы же не продумали такой вариант.

— Но ты сочинил, — подбодрил я друга.

— Конечно, — радостно заулыбался он. — Рассказал, что я в колхозе с Машей познакомился и мы решили пожениться. У нас всё серьёзно! Хотим расписаться, но сначала комнату нужно найти. Так эта кляча зарядила мне восемьдесят пять рублей в месяц!

— Ого, — удивился я. — И что там за хоромы в такую цену? Со стороны и не скажешь.

— Да какие хоромы, — отмахнулся Борис. — Комнатёнка одна, со своей печкой, и к ней пристроены дощатые сени. Я, конечно, сразу спросил, а кто там за стеной живёт? После она пошла мне показывать, где сарай под дрова, где туалет. Я тебе потом нарисую план. Главное, что узнал, где этот рябой живёт.

Остановившись, Борис стал носком туфли рисовать в пыли примерный план. Насколько я понял, те два окна на фасаде дома, выходящем в переулок, принадлежали хозяйке. Сам дом тянулся вглубь двора. Специально для квартирантов прорубили две новые двери и пристроили сени. Комната, которую якобы собирался снять Борис, имела одно окно слева от сеней.

У соседа-полицая тоже было маленькое окошко со ставнями — Боря и это успел заметить, — только располагалось оно справа. Из его сеней выход был на небольшой пятачок, где сушили бельё, а чуть дальше стояла уличная уборная на две кабинки.

— Задержался я потому, что с пацанами соседскими решил переговорить, — продолжил Боря. — Там их пятеро у голубятни сидело.

Дослушать его разведданные я не успел по той причине, что нам снова перегородили проход по улице.