После массовой стирки я полез посмотреть, сколько осталось воды в большой бочке, и понял, что утром умываться будет нечем. Озадачил этой проблемой Илью Петровича, и тот отправился пешком в правление колхоза. Уж не знаю, кого он там застанет в воскресенье, но в конце концов я обычный студент техникума. Должен же этот так называемый начальник лагеря что-то и сам решать.

Народ, перестиравший свои нехитрые пожитки, успокоился. Большинство снова улеглось спать, решив выспаться с запасом перед началом рабочей недели. Однако после шести вечера я заметил какую-то суету на женской половине.

Девчата за брезентовой шторой зашуршали платьями. В воздухе запахло дешёвыми духами.

— Валек, наши девки в колхозный клуб на танцы намылились, — просветил меня Фёдор. — Ильи Петровича ещё нет, Антонина Васильевна у себя в закутке с мигренью лежит, а Семён Николаевич и Зинаида Андреевна непонятно где.

Я отложил карандаш в сторону. Стенгазета подождёт. Фёдор был прав на все сто: наши девки куда-то собрались, и, судя по всему, именно на танцы.

— Вы куда? — выйдя из барака, задал я вопрос стайке нарядных девиц, явно ожидавших остальных.

— У нас выходной день, мы его заслужили, — ответила мне Тома из третьей группы.

Эту девушку я давно приметил. Не в том смысле, о котором можно подумать. Просто сразу понял, что с ней будет немало хлопот. И, похоже, не ошибся. Тому я, в общем-то, понимал. Она только что вырвалась из-под строгого материнского надзора и теперь намеревалась наверстать упущенное.

— Так, красавицы. Разрешения покидать бригаду никто не давал, — громко объявил я.

— Ой, комсорг пришёл! — весело фыркнула Татьяна Ткачук из моей группы. — На танцы мы, Валентин. Помощник бригадира всех пригласил в колхозный клуб. Имеем право, у нас выходной!

— В колхозный клуб нельзя, — возразил я. — Местные парни чужаков не любят. Пацанов наших побьют, а вас за клубом могут подкараулить. Всем оставаться в расположении лагеря.

— Ты нам не папка, чтоб запрещать! — дерзко выкрикнула Тома. — Мы комсомолки, а не арестантки! И вообще, чего нам бояться? Вон, Гриша с нами пойдёт, Лёшка, Коля… Пацаны из нашей группы, что, не мужики? Они нас в обиду здешним не дадут! Правда же, ребята?

Она призывно посмотрела на парней, колыхнув бюстом. Коля расправил плечи, а разумный Гриша переступил с ноги на ногу, насупившись. По пацанским понятиям пятидесятых годов отказаться защищать девчонку означало расписаться в собственной трусости. Тома это прекрасно знала и умело била по больному месту.

Я же понял: если сейчас промолчу, пацаны обязательно впишутся в эту авантюру. И закончится вечер по очень непредсказуемому сценарию.

— Слышь, защитники, — я повернулся к парням, проигнорировав Тому. — Спины свои под колья подставлять готовы? Гриша, ты же знаешь, что будет. Их придёт человек тридцать. С цепями от велосипедов и дрынами. Ты у нас, конечно, здоровый, но против толпы не попрёшь. Вас там искалечат. И из-за чего?

Вернувшись к Томе, я повысил голос:

— Ты, Королёва, чистой воды эгоистка. Тебе скучно, тебе покрутить задом перед местными кавалерами захотелось. Но платить за твои танцы должны пацаны. Своей кровью и выбитыми зубами. А если Степану башку проломят или Гришу инвалидом сделают — ты за ними ухаживать будешь? Чистый, шкурный эгоизм. Подставлять парней ради своего каприза — это не по-комсомольски!

Тома от таких слов аж воздухом подавилась. Пацаны замерли. Мои слова попали точно в цель. Гриша успокоился, кулаки разжались. Никому не хотелось оказаться дураком, которого используют вслепую.

— Да как ты… как ты смеешь⁈ — закричала Тома. — Ты… ты гад, Жериков! Пацаны, да что вы его слушаете⁈

— Они меня слушают, потому что жить хотят и учиться дальше, а не под следствием сидеть за групповую драку.

Метнувшись к своей стенгазете, я с треском вырвал чистый лист из тетради, вытащил химический карандаш и грохнул всё это перед Томой на стол, где обычно нам ставили обед.

— Писать умеешь? Иди сюда. Пиши расписку.

— Какую ещё расписку? — Тома растерянно моргнула.

— Пиши, я диктую. Без неё тебя не выпущу.

Девушка послушно села на чурбачок и приготовилась записывать.

— «Я, Тамара Королёва, студентка первого курса, настоящим подтверждаю, что получила предупреждение от комсорга курса Жерикова Валентина об опасности посещения колхозных танцев…»

Я сделал паузу, дожидаясь, пока она запишет и обратился к остальным девушкам:

— Всех отпущу, слова против не скажу. Но сначала расписки.

— Бюрократ, — заметил кто-то.

— Выскочка комсомольский, — со злостью добавила Ткачук.

Пацаны стали кучковаться вокруг Гриши, молча наблюдая за интересным представлением.

— «Ввиду моего личного желания потанцевать заявляю, что… — продолжил я диктовать, а Тома записывать, — претензий к комсомольской организации в случае каких-либо происшествий иметь не буду. Обязуюсь в милицию заявлений не писать…»

Я снова сделал паузу, посмотрел, как девушка старательно выводит буквы, и добавил:

— «…если в процессе или после танцев… я подвергнусь… изнасилованию со стороны местных парней». Дальше дата и подпись.

Мыслями Тома уже явно была там, на танцах. Последние слова она записала почти механически, не задумываясь над смыслом. Зато девчата дружно ахнули. До Томы тоже наконец дошло, что именно она написала. Девушка вспыхнула, глаза наполнились злостью и подступающими слезами.

Я же спокойно забрал лист и убрал его в карман. В 1952 году от таких слов, как «изнасилование» приличные городские девочки в обморок падали.

— Да как ты… как ты смеешь⁈ Ты… ты пошляк, Жериков! Хам! — наконец подобрала Тома нужные выражения.

— Я не хам, я комсорг, который за вас головой отвечает перед вашими матерями, — ответил ей и, оглянувшись на остальных однокурсниц, добавил: — Как напишете — идите на все четыре стороны. Только учтите: для колхозных парней эта бумага — тоже прямая подстава. Если они узнают, вас за версту обходить будут.

Девчата дружно насупились. Пацаны продолжали смотреть это театральное выступление, не мешая мне. Василий с довольной мордой, покусывал соломинку, Федя мимикой выражал полный восторг. Впрочем, похожее выражение было у всей мужской половины нашего курса.

— Ну? Кто следующая? — продолжил я выступление. — Кстати, Тома, а тебя никто не держит. Можешь идти на танцы.

Тома зыркнула на меня с яростью, развернулась и, захлёбываясь рыданиями, бросилась обратно в барак. Остальные девчата, испуганно перешёптываясь, потянулись за ней. Бунт был подавлен.

Кто молодец? Я молодец!

Гриша подошёл ко мне и покачал головой:

— Ну ты, Валёк, и гад. Чистый прокурор. Я бы до такого в жизни не додумался. Девку так умыть…

— Зато здоровые и целые будут, — ответил я. — Васю вон зови с его блатными песнями. Будем во дворе сидеть, песни петь. Свои танцы устроим.

— Олегу, помощнику бригадира, нужно бы по башке настучать, — добавил Гриша.

Я покладисто кивнул.

— По башке не надо. Но поговорить с ним я точно поговорю. Пока же мне работу с Василием нужно провести. Он у нас ещё не комсомолец.

Илья Петрович вернулся в лагерь лишь на следующий день, когда мы уже пришли с поля. Приехал с бочкой воды, и претензий у меня к нему не было. Но на будущее я решил ещё раз проконтролировать этот вопрос заранее.

Никто из преподавателей так и не узнал о моём «подавлении бунта». Они вообще тут раслабились. Парни в колхоз за выпивкой не бегали, потому никаких проблем не возникало. Алкоголь молодежь не искала по той причине, что после ломки табака многие ходили как прибитые — у кого голова кружилась, кого мутило, кто просто валился с ног от усталости. Тут уж не до выпивки.

Илье Петровичу я отдал расписку и коротко объяснил, что происходило накануне вечером, скромно умолчав лишь об одном: в тот момент из взрослых в лагере фактически никого не было. Думаю, он и сам с них спросит.

Расписку Илья Петрович читал вдумчиво. Потом снял очки, протёр их подолом рубахи и посмотрел на меня каким-то странным взглядом.

— Знаешь, а ведь эта бумага юридической силы не имеет. Но девок ты знатно приструнил, — наконец выдал он. — Заберу-ка я её себе в портфель… На образец. В следующий раз перед отправкой в колхоз надо будет весь курс заставлять подобные обязательства писать. Чтобы дурь из голов ещё в Краснодаре выветривалась.

Я только пожал плечами. В общем-то, именно этого эффекта и добивался.

Позже я перехватил помощника бригадира. Как предлагал Гриша, «стучать по башке» ему не стал. Просто, как бы между прочим, пересказал содержание девичьего «документа» и моё видение ситуации.

Олег аж крякнул.

— Ты меня понял? — всё же уточнил я.

— Да понял я. Городские девки — товар подотчётный, — попытался он отшутиться. — За них райком сразу три шкуры спустит.

Он помолчал, потом уже без улыбки добавил:

— Но ты вовремя подсуетился. Парни уже собрались к вам наведаться. Расскажу им, что не стоит. Обычно здесь студентки постарше живут и сами прибегают. А тут воскресенье, танцы — а городских нет!

Упёртая Королёва через неделю снова попыталась завести свою шарманку про «скучно и хочется в клуб». Поймала меня вечером у барака, вздохнула и начала издалека рассказывать, как в колхозе жизнь проходит мимо, а молодость вообще-то дана один раз. Я выслушал её молча, а потом просто посмотрел тем самым спокойным взглядом, который она уже успела хорошо изучить. Тома фыркнула, закатила глаза и сама свернула разговор.

Да и никто из девчат на этот раз её не поддержал. После той расписки романтика колхозных танцев заметно поблекла. К тому же в воскресенье с утра заморосил мелкий, противный дождик окончательно испортив всем настроение.

Зато свободного времени у меня оказалось достаточно, чтобы заняться стенгазетой. И вот тут я, конечно, Тому не пощадил.

Нарисовал её с флакончиком духов в одной руке и распиской в другой, а рядом изобразил здоровенного местного парня с дубиной и подписью: «Не поедем на танцы — останемся без приключений». Сам фельетон получился ещё злее. Я обыграл всю историю так, чтобы формально не придраться: никаких фамилий, никаких прямых обвинений — только намёки, узнаваемые детали и общий вывод о том, что настоящий комсомолец должен сначала думать головой.

Пацаны ржали, словно кони. Особенно Гриша, когда увидел карикатуру. Даже Фёдор, обычно более сдержанный, хихикал, перечитывая фельетон.

Мне и самому стенгазета понравилась. Прямо в ударе был, когда писал. Получилось едко, но без настоящей злобы. Тома, конечно, со мной после этого пару дней разговаривать не желала. Ну и ладно.

Про нашу работу я тоже написал — но здесь, наоборот, исключительно в положительном ключе. Отметил лучших по выработке, похвалил станичников за сноровку, отдельно написал про девчат, которые не отставали от парней, и даже поблагодарил преподавателей за организацию работы. Не хотелось превращать стенгазету в одну сплошную насмешку. Нам здесь ещё месяц жить и работать, а значит, людям должно быть приятно увидеть в ней не только собственные недостатки, но и то, чем можно гордиться.

К началу сентября мы уже работали как слаженный часовой механизм. Норму по ломке и нанизыванию закрывали уже не к вечеру, а часам к трём дня. После этого впервые появлялось настоящее свободное время.

И вот тут я решил проверить одну свою идею.

Называть её КВН я, конечно, не стал. Да и никакого КВН в пятьдесят втором ещё не существовало. Поэтому я просто объявил, что между тремя группами состоится вечер весёлых соревнований. Народ, конечно, сначала не понял, что я вообще предлагаю.

— Это что ещё за соревнования? — подозрительно спросил Василий.

— Увидишь. Будут вопросы, загадки, шарады, кто быстрее сообразит, кто смешнее ответит. Пара заданий на смекалку. И одно — на артистизм.

— А если мы не артисты?

— Значит, будете зрителями, — невозмутимо ответил я.

К вечеру выяснилось, что зрителей у нас не будет.

Каждой команде придумали название, назначили по капитану. В жюри у нас сидели преподаватели. Правила пришлось объяснять на ходу. Никаких сложных подсчётов я не вводил: за правильный ответ — очко, за особо удачный или смешной — дополнительное.

Начали с обычной викторины. Потом пошли загадки, вопросы на сообразительность, скороговорки. В одном конкурсе я специально дал каждой команде по пять минут, чтобы придумать короткую сценку на заданную тему. Получилось настолько шумно и смешно, что смеялись все.

Поначалу преподаватели собирались просто посидеть, последить за порядком, но постепенно втянулись. Антонина Васильевна начала подсказывать первой группе, Семён Николаевич возмущался, когда его команду лишили очка за слишком поздний ответ, а Илья Петрович неожиданно для всех оказался азартнее половины студентов.

— Так, товарищи! — возмущался он, когда я засчитал ответ соперникам. — А почему им очко, если они хором кричали?

— Потому что кричали правильно.

— Это не аргумент!

В итоге получилось именно то, чего я хотел. Даже те, кто первые дни держался особняком, постепенно втянулись.

К сожалению, седьмого сентября наша колхозная благодать кончилась. Впервые мы познакомились с председателем колхоза — Кузьмой Васильевичем, который приехал хмурый и озабоченный, явно не для того, чтобы похвалить нас за ударную работу.

Оказалось, что в правлении уже несколько часов принимали районные метеосводки. По радио передали предупреждение о приближении с Чёрного моря циклона, который должен был принести затяжные дожди. Председатель уже успел выслушать районное начальство и агронома, а теперь приехал лично посмотреть, сколько у него осталось времени.

— Всё, отгулялись, — объявил он на экстренном собрании студентов, нервно прикуривая одну сигарету от другой. — Район дал нам максимум трое суток. Потом начинаются дожди. Если за это время не доберём последние два яруса табака, пиши пропало. Дождями его сейчас прибьёт — лист на корню начнёт портиться, а мокрый с поля под навесами как следует не просохнет. Начнёт преть, чернеть, гнить. Весь годовой план района псу под хвост. Выручайте, комсомольцы!

Народ притих. Три дня ударной работы после уже почти месяца табачной каторги никого особенно не обрадовали.

Преподаватели переглядывались между собой, явно ожидая, что кто-нибудь другой первым возьмёт на себя организацию. Председатель тоже не спешил вмешиваться: он своё дело сделал — предупредил. Дальше, видимо, рассчитывал, что мы разберёмся сами.

— Будем работать, — как всегда вылез я вперёд. — Утром основную массу отправляем в поле. Девчат переводим на нанизывание под навесами. Только, Кузьма Васильевич, нужен трактор, чтобы постоянно возил сетки.

Председатель быстро сообразил о чём это я и заверил, что трактор будет при нас постоянно. Он же и завтрак с обедом станет развозить, кому в поле, кому в лагерь.

— Гриша, возьмёшь своих крепких станичников, организуете погрузку сеток. Будете выносить их с поля, чтобы не отвлекать тех, кто ломает листы, — продолжил ставить я задачи.

Не могу сказать, что моё предложение народу понравилось. Обведя взглядом притихших первокурсников, я поспешил добавить:

— Потерпим три дня, зато домой уедем раньше.

Вот это подействовало куда лучше любых призывов.

— Ну, раз домой раньше… — протянул кто-то из задних рядов.

— Вот и договорились, — кивнул я. — Сдюжим, народ.

Следующие трое суток превратились в сплошной каторжный марафон. Спали мало, работали много. Преподаватели наконец перестали телиться и тоже включились в организацию: распределяли людей, гоняли транспорт и разбирались с колхозниками.

Руки у нас стали чёрными от липкого табачного дегтя, под навесами стоял такой плотный махорочный дух, что к вечеру начинала кружиться голова. Пацаны как-то резко бросили курить. Те, кто перед поездкой в колхоз картинно демонстрировал свою взрослость с сигаретой в зубах, теперь уже на дух не выносили запах табака*. Кое у кого я видел явные признаки аллергии по телу, появились красные пятна, сыпь. Но в пятьдесят втором это слово в обычной речи почти не использовали, мол, просто «от табака обсыпало». А уж жаловаться комсомольцу на прыщики вообще не пристало.

Несмотря на все трудности, мы успели.

К вечеру десятого числа дороги размыло дождём так, что полевой стан практически отрезало от цивилизации. Трактор успел пройти по раскисшей дороге, а потом колея превратилась в сплошную кашу. Остатки незрелого табака бросили в поле — благо его осталось совсем немного и спасать уже было нечего.

А утром, под монотонный шум дождя, за нами прислали грузовики с натянутыми поверх кузовов брезентовыми тентами. Уж не знаю, кто так расщедрился, но возвращались в Краснодар мы почти с удобствами.

Перед погрузкой председатель колхоза построил нас перед бараком и торжественно вручил техникуму грамоту — с портретами Ленина и Сталина в красной рамке, с текстом благодарности за помощь в уборке. Поблагодарил всех за ударный труд и даже выразил надежду увидеть нас здесь в следующем году.

Очень не хотелось бы.

Но куда важнее оказались договорённости, достигнутые в правлении. Колхоз обязался передать столовой техникума тонну муки, несколько мешков пшена и два бочонка подсолнечного масла. Продукты пойдут на питание студентов в течение учебного года.

Что же касается наших личных денег за заработанные трудодни, то с ними всё оказалось сложнее. В бухгалтерию техникума их обещали передать только под Новый год — после того как колхоз окончательно закроет расчёты по табаку и подведёт финансовые итоги сезона.

В кузова грузовиков мы забирались уставшие, исхудавшие, насквозь пропитанные запахом табака, но чертовски гордые собой.

* * *

* Реальное явление, которое называется «болезнь зелёного табака» (Green Tobacco Sickness): никотин из сырых, влажных листьев активно впитывается прямо через кожу рук, вызывая тошноту, головные боли, головокружение — практически никотиновое отравление через кожу, а не через лёгкие. У людей, постоянно контактирующих с сырым табаком, действительно развивается острое отвращение к курению — организм буквально «перебирает» дневную норму никотина ещё до того, как человек успевает закурить сигарету.