Обедом в этот день нас всё же покормили. Привезли его, по моим ощущениям, часа в три дня. Часы я себе так и не купил. Планировал приобрести их на те деньги, что заработаю летом в аптеке, но не вышло. Вместе с обедом приехали и колхозники на подводе, которые должны были установить новую уборную.

Мужики, впрочем, особого рвения не проявляли. Выгрузили инструмент, уселись у стены в тенёчке, достали кисеты с самосадом и завели неторопливый разговор о чём-то своём. Было ясно: пока не накурятся и не обсудят все новости, к делу не приступят. А время шло.

Мы уже разместились в так называемой спальне: пацаны по группам заняли левую сторону общего зала, девочки — правую. Я как раз успел переодеться в рабочую одежду.

Ждать, пока колхозники надымятся, не стал. Подошёл, молча взял у одного из них лопату и отправился к той части здания, где находился второй выход, предназначенный для женской половины курса. Очертил лопатой прямоугольник на плотной сухой земле и начал копать.

Народ — и наши первокурсники, и приехавшие мужики — уставился на меня с любопытством.

— Чего смотрим, товарищи? — не прерывая работы, бросил я в толпу пацанов. — Нам тут полтора месяца жить. Разбирайте инструмент! Поставить здесь уборную — приказ начальника отряда. Яму уже начал.

Мужики ухмыльнулись в усы, но с места не двинулись.

Зато ко мне подошёл Гриша со второй лопатой, которую отобрал у одного разомлевшего на солнце колхозника.

— Ну ты это… подсказал бы сразу, — буркнул он, врубаясь в землю рядом со мной. — Помогли бы.

— Могли бы и сами мозги включить, — огрызнулся я, вытирая пот со лба.

Задолбался я уже в этот день со всеми воевать! К тому же понимал: сяду сейчас обедать — работа встанет, а колхозники так и будут телиться до вечера. Лучше уж дожать процесс самому.

В итоге все приятели Гриши, крепкие парни из одной станицы, дружно подключились к нам. Земля поддавалась тяжело, но когда навалились вшестером, дело пошло. Помощь с самой ямой больше не требовалась, зато нужно было разгрузить подводу, подтащить доски, поставить и придерживать стойки.

Станичники работали споро, сноровисто. Буквально за два часа уборная для девчонок была готова. Не так уж много там работы, когда рук хватает.

Не скажу, что сооружение получилось монументальным. Зная, какие на Кубани бывают ветра, долгую сохранность я бы ему не гарантировал. Но свою задачу на время уборки табака оно выполнить должно.

Мы с парнями умылись, поели уже остывший, отложенный для нас обед и вернулись в барак.

Краем уха я слышал, как народ из других групп недовольно шушукался: мол, они в техникум учиться приехали, а не строителями в колхозе вкалывать. Причём больше всего гонору проявляла совсем мелюзга — пацаны, которым было чуть больше тринадцати лет.

Что примечательно, почти все эти недовольные прибыли из сельской местности.

Позже выяснилось, что из всего нашего курса чисто краснодарских было всего десятка полтора. Большинство составляла кубанская станичная молодёжь. Сытые, кровь с молоком, крепкие ребята, приехавшие покорять престижный техникум и уже успевшие считать себя городскими.

Вечером, когда спала удушливая жара и стемнело, мы устроили первое организационное чаепитие. Первая группа устроилась под навесом в поле — сооружение было непонятного предназначения, но крыша имелась. От привезённых колхозниками досок остался приличный запас, который я прибрал к рукам по полному праву. Из них и сложили костерок, на который водрузили закипать большой закопчённый чайник.

Кормить весь курс моими припасами было бы верхом глупости, а вот выставить три килограмма мятных пряников на свою группу — в самый раз. Гриша из Каневской достал круг домашней свиной колбасы, его приятель — шмат желтоватого солёного сала, пахнущего чесноком. Лёнька выложил сушки. У Фёдора оказалась нетронута целая булка хлеба. Девчонки скромно выложили по паре конфет. Насколько я понял, они успели уже подъесть всё взятое с собой в течение дня.

Я развязал свой рюкзак и щедро высыпал пряники на расстеленную газету «Советская Кубань».

— Ого, Жериков! Ну ты буржуй! — весело воскликнула чернобровая Варя, подхватывая один пряник.

За кружками горячего чая тридцать человек быстро перезнакомились. Василий, который вначале воспринял меня резко негативно, перестал задираться. Молча сидел, жевал пряник и больше не пытался качать права. Он, кстати, был из краснодарских. Правда, вскоре снова привязался ко мне с вопросом:

— Ты с какого района сам-то будешь?

Откуда мне знать, с какого и как они тут их делят? Мы всего год как переехали в Краснодар. Пояснил любопытному, что живу на Калинина.

— А… — протянул он, и на этом расспросы закончились.

В будущем эта часть города станет считаться старой и окажется почти в центре. Но сейчас, в пятьдесят втором, это была самая окраина. Скорее всего, там просто ещё не сформировалось ни одной из неформальных уличных банд. Тут у меня уже у самого проснулся интерес, и я задал Василию встречный вопрос:

— А ты на какой улице живёшь?

— На Челюскинцев, — ответил он, видимо, решив, что раз я в Краснодаре новичок, то всё равно не пойму.

Это в этой жизни я новичок. Зато в прошлой знал город как свои пять пальцев. Челюскинцев пересекается со Ставропольской. Вернее, сейчас это улица Карла Либкнехта. Та самая «Дубинка». То-то я смотрю, гонору у парня много. Оно и понятно — район накладывает отпечаток на характер. Удивительно даже, что Васька пошёл учиться в техникум, а не связался с местным криминалом.

Говорить ему, что я понял гораздо больше, чем он хотел сказать, конечно, не стал. Пусть думает, что сохранил свой секрет. Раз сам молчит, что он из «дубинских» — мне же проще.

К одиннадцати вечера всех утихомирили и отправили спать. Девчат отгородили большой брезентовой шторой, а мы, пацаны, повалились на деревянные нары, подложив под головы набитые свежей соломой тюфяки. Набегавшись за день, заснули мгновенно.

Ночью я проснулся от странного звука. В темноте, едва подсвеченной лунным светом из окна, кто-то тихо, по-пластунски пробирался между рядами. С недоумением я приоткрыл глаза. Силуэт медленно опустился на колени прямо возле моих нар и протянул руку к клапану рюкзака.

Что он хотел достать, я выяснять не стал. Резко выбросил руку вперёд и ухватил чужое запястье. Пацан испуганно дёрнулся, попытался вырваться, но куда там — я держал на совесть.

— Попался, крыса, — произнёс я.

От моего голоса и возни на соседних нарах мгновенно завозился Фёдор. Протирая глаза, он поинтересовался:

— Валентин, что там? Кто это?

— Да вот, гость у нас ночной. За пряниками пришёл, — ответил я, не отпуская воришку.

Может, он и не за пряниками лез, а хотел деньги поискать в рюкзаке. Разбираться я не стал. Это оказался парень из второй группы. Он сопел и пытался вырваться. Да куда там!

Со своих нар бесшумно поднялся Гриша. Подошёл и перехватил пойманного поперёк туловища.

— Ах ты, паскуда… У своих воровать вздумал? — зашипел мой одногруппник.

— Тихо, Гриша, не шуми, — осадил я станичника. — Шухер поднимать и будить преподавателей не станем. Слышь, ты, стахановец… Как звать?

— Мишка… — пробормотал парень. — Меня… пацаны подначили. Сказали, у городского рюкзак полный, а нас не угостили.

— Брысь отсюда. И пацанам своим передай, что шутка неудачная.

Мишка, не веря своему счастью, что его не избили и не сдали преподавателю, тенью метнулся обратно. Гриша хмыкнул, но комментировать не стал. Фёдор согласно кивнул, и мы снова легли спать.

Странные нынче развлечения у молодёжи. Нужно им что-то более интересное предложить.

Однако мой план организовать спортивные баталии или кружок самодеятельности с треском лопнул уже в первый рабочий день. Я-то, наивный человек из будущего, рассчитывал, что к полудню мы закончим на поле и будем свободны. Чёрта с два. Я не учёл суровую действительность советского табаководства пятидесятых, где механизации никакой.

Началось с того, что ещё в предрассветной темноте нас, полусонных, выгнали на плантацию. Идти туда предстояло пешком. Я примерно прикинул расстояние по длине полей: пока мы шли, справа и слева тянулись ровные прямоугольники убранной пшеницы. В советском агропроме такие поля нарезали стандартно, и по моим прикидкам до табачных плантаций было около двух километров.

Когда мы наконец добрались до места, солнце только-только начало вставать.

Ломали табак, как и говорила бабушка, аккуратно: двигались вдоль рядов и отламывали только нижние, уже пожелтевшие по краям «песочные» листья. Работа шла ходко, пока не высохла роса. Я сразу повязал свою клетчатую косынку на манер ковбоя, закрыв нос и рот. Пацаны сперва ржали, но к девяти утра, когда солнце поднялось и стало припекать, а липкий ядовитый табачный сок вперемешку с серой пылью покрыл их лица чёрной въевшейся коркой, смеяться перестали. Зато девчата сориентировались быстро, и свои платки завязали так, чтобы частично прикрыть лицо.

И если моя косынка оказалась к месту, то перчатки я вскоре сунул в карманы. Работать в них было неудобно: они всё время сползали или цеплялись за листья. К тому же табачный сок быстро пропитал ткань, и толку от такого прикрытия рук уже не было. Возможно, бабушкина идея хороша, когда у тебя на личном огороде растёт один небольшой рядок табака, но при больших объёмах в поле такие матерчатые перчатки совершенно бесполезны.

Около десяти утра к краю поля приплелась деревянная арба, запряжённая парой волов. Местная тётка в белом фартуке привезла нам завтрак в огромных алюминиевых баках — жидкий пшённый кулеш на сале и хлеб. Поели прямо на земле, в скудной тени табачных стеблей, и снова в бой.

Листья табака укладывали в большие верёвочные сети, следя, чтобы черешки смотрели в одну сторону. Помощник бригадира, который привёл нас на поле, строго предупредил: плотно не набивать! Табак — субстанция капризная и может начать «гореть».

К полудню, когда дышать в поле стало совершенно нечем, мы наконец закончили отведённую нам норму рядков, погрузили сетки на прицеп маленького колёсного трактора и поплелись обратно к лагерю. Народ уже предвкушал отдых, тень и прохладу. Но на заднем дворе нас ждал неприятный сюрприз.

Под тем самым длинным навесом, где мы вчера так весело пили чай, теперь громоздились сетки с табаком. Возле них стоял хмурый бригадир с деревянным ящиком.

— Так, строиться по группам! — зычно скомандовал он. — Обедаете быстро, пятнадцать минут, и садитесь за иглы. План по нанизыванию сам себя не сделает.

— Какое нанизывание? — искренне удивился Степан из моей группы. — Мы ж отработали смену в поле!

Бригадир посмотрел на него как на дурачка и сплюнул под ноги.

— В поле вы только норму сломали. Теперь её на шнуры вешать будете, пока лист свежий.

Технология оказалась адской и муторной. Каждому из нас выдали по «табачной игле» длиной в полметра с ушком, в которое заправлялась суровая толстая нитка. Нужно было брать лист, аккуратно протыкать мясистый черешок у самого основания и сдвигать его по спице на шпагат. Листья насаживали попарно, «лицом к лицу», чтобы они не слипались при сушке. Длина одного шнура — ровно четыре с половиной метра. Норма на человека — пятнадцать таких шнуров.

Мы сидели прямо на земле под навесом, в удушливой, густой вони сырого никотина. Руки через час стали чёрными от липкой смолы, пальцы от непривычной работы сводило судорогой. У девчонок слезились глаза от тяжёлого махорочного духа.

Какая, к чёрту, самодеятельность? Какой концерт?

Я сидел рядом с Фёдором и Гришей, методично насаживая лист за листом. Фёдор в своих толстых очках, перемазанных зелёным соком, пыхтел, но не жаловался. Гриша шил сноровисто, умудряясь ещё и подмигивать девчатам.

— Ну что… — негромко пропыхтел Василий, сидевший напротив. — Будем вечером песни петь? — припомнил он мои планы. — Или сразу здесь сдохнем?

Начальство в лице четырёх преподавателей как раз обходило навесы. Илья Петрович строго проверял длину шнуров. За ним хвостиком ходила классный руководитель нашей первой группы — молоденькая преподавательница химии Антонина Васильевна, которая, кажется, сама была в шоке от выпавшей нам работы. План по нанизыванию продвигался со скрипом. Пальцы у всех задубели и покрылись липким, смолистым налётом, а под навесом стоял тяжёлый, дурманящий запах.

— Будем, наверное, — всё же ответил я одногруппнику.

Стоило преподавателям уйти, как пацаны немного расслабились. Мелюзга из третьей группы решила устроить представление.

Заводилой оказался мелкий, шустрый пацанчик по фамилии Синицын — один из тех тринадцатилетних станичников*, что больше всех выкаблучивались накануне. Он залез на пустой ящик, картинно заложил руку в карман и, подражая взрослому басу, продекламировал:

— Мистер Твистер, бывший министр, мистер Твистер, дельщик и банкир, владелец заводов, газет, пароходов, решил на досуге объехать весь мир!**

Девчата захихикали. Синицын, воодушевлённый успехом, схватил с кучи большой лист табака. Свернул его в толстую трубочку — точь-в-точь как на карикатурах — и сунул в рот.

— Эй, Миха, дай прикурить миллионеру! — крикнул он своему приятелю, тому самому, что ночью приполз к моему рюкзаку.

Тот вытащил из кармана замусоленную коробку спичек. Усмехнувшись про себя, я даже не подумал их останавливать. Они бы ещё сырой лопух подпалили!

Синицын затянулся этой «сигарой» раз, другой. Сырой табачный свиток только зашипел. Мишка поднёс сразу три спички. Самодельная сигара нехотя затлела, выпустив струю ядовито-зелёного, маслянистого дыма с запахом горелых перьев.

«Миллионер Твистер» сделал глубокую, солидную затяжку — и тут же согнулся пополам.

Из его горла вырвался лающий кашель. Пацан закашлялся до слёз, выронил дымящееся чудовище и судорожно хватал ртом воздух. Но самое весёлое началось через минуту. Неферментированный сок сырого листа попал ему на губы и язык. Чистый никотиновый удар по детскому организму. Синицын резко замолчал, позеленел лицом и испуганно округлил глаза.

— Ой… мамочки… — просипел он, хватаясь за живот.

Его шатнуло. Парнишка, на ходу теряя галоши, рванул через двор к уборной.

Под навесом грохнул хохот.

— Ну что, Твистер, — крикнул ему вслед Гриша, утирая слёзы смеха, — каков на вкус капитализм⁈

Урок пошёл на пользу всему курсу.

На третий вечер назначили собрание курса. Илья Петрович решил, что мы уже достаточно познакомились друг с другом и можно провести выборы среди комсомольцев, которых оказалось семьдесят три человек. Остальные или по возрасту ещё не прошли или по какой-то другой причине, но принимать их в комсомол потом обязательно будем. К восьми часам под навесами дошили последние листы табака, народ кое-как отмыл руки, поужинал, и все расположились в нашем общем бараке.

Единственным источником света были три керосиновые лампы. Илья Петрович и классные руководители групп сидели за единственным столом примерно в центре помещения.

— Товарищи комсомольцы! Прошу тишины. На повестке дня у нас один, но важнейший организационный вопрос. Мобилизация на уборку табака — это партийное задание. Чтобы выполнить план и не допустить падения дисциплины, необходимо избрать комсомольский актив первого курса. Нам нужен комсорг курса, который возглавит бюро и будет отвечать за работу всех трёх групп перед комитетом ВЛКСМ техникума.

Народ притих. Для четырнадцатилетних пацанов и девчонок, только-только получивших комсомольские билеты, такая ответственность казалась неподъёмной.

Илья Петрович выдержал паузу, окинул всех взглядом и остановился на мне.

— У кого будут предложения по кандидатурам? — спросил он, хотя я почти не сомневался, что ответ у него уже готов.

С нар поднялся Гриша.

— Разрешите, Илья Петрович? Мы тут от первой группы посовещались. Предлагаем на должность комсорга курса Валентина Жерикова. Он у нас и по возрасту постарше, и школу с золотой медалью окончил. Да и в первый день, сами видели: если бы не его характер, мы бы тут до сих пор без воды сидели.

— Поддерживаю! — с места звонко крикнул Фёдор, поправляя очки.

По помещению прошёл одобрительный гул. Даже девчата согласно закивали. Возможно, у кого-то и были возражения, но все так устали, что хотели поскорее закончить эти формальности и наконец отдохнуть.

— Что ж, других кандидатур нет? — поинтересовался Илья Петрович. — Кто за то, чтобы избрать товарища Жерикова комсоргом первого курса? Прошу голосовать.

Собрание быстро завершилось, и народ зашумел, поднимаясь с нар.

В субботу мы впервые добили норму по нанизыванию листов уже к четырём часам дня. Появилась сноровка, скорость работы заметно выросла, да и руки привыкли к бесконечному тыканью табачных черешков на иглу. Бригадир, сменив гнев на милость, объявил воскресенье выходным. Радости первокурсников не было предела.

Во-первых, мы наконец выспались. Завтрак нам по-прежнему привозили в десять утра, только теперь не на поле, а прямо в лагерь. Преподаватели решили, что в выходной принудительно будить народ ни к чему. Потом началась большая стирка. Питьевую воду нам возили каждый день, а техническую раз в три дня. Что-то по мелочи мы, конечно, застирывали после работ, но за неделю одежда накопилась, и тут уж устроили настоящие постирушки.

Ага, холодной водой. Нагреть её было негде. Оно, конечно, солнышко справилось бы с этой задачей, если набрать воду в тазы и дать ей хоть немного согреться. Только тазов у нас имелось всего шесть: один забрали себе преподаватели, три каким-то образом почти сразу оказались у девчат. Оставшиеся два приходились примерно на пятьдесят пацанов. Стирай — не хочу!

До драки дело не дошло, но было близко к этому.

* * *

* В 1952 году возраст поступающих в техникумы сильно отличался от нынешнего. После семилетки подростки могли идти в средние специальные учебные заведения, поэтому на первом курсе могли оказаться ребята 13–15 лет (обычно тем тринадцатилетним исполнялось 14 лет в августе-сентябре). В тексте специально оставлен этот возрастной разброс: Валентин старше большинства.

** «Мистер Твистер» — сатирическая поэма Самуила Маршака, написанная в 1932–1933 годах, в которой высмеивается расизм.