После пожара мы трое суток возвращались к себе затемно. В мастерской меняли пружину Сада, собирали новые филигранные панели и одновременно заканчивали Печать. Даже дворцовые слуги перестали спрашивать, когда подавать ужин. Просто оставляли еду под крышками и утром забирали посуду. Иногда пустую.

В тот вечер нас выгнали из мастерской сами китайцы.

Госпожа Чэнь заявила, что последняя партия эмалевых вставок может остывать и без высочайшего надзора. Лян это подтвердил. Бао встал у двери, скрестил руки и выразительно посмотрел на меня.

Я вернулся в апартаменты до второго вечернего сигнала, вымыл руки и обнаружил, что мне нечего делать.

Состояние непривычное и потому подозрительное.

Отец занял кресло у окна с журналом. Сюй ушёл согласовывать завтрашнюю аудиенцию. На низком столике стоял чайник, возле него лежала тарелка с рисовыми пирожками. Я съел один, не почувствовав вкуса, и уже собирался проверить расчёт нижнего подшипника в четвёртый раз, когда экран связи подал сигнал.

Отец поднял голову.

— Тебя.

Он хитро подмигнул мне, встал, взял чайник и ушёл в соседнюю комнату, прикрыв за собой дверь.

Я принял вызов.

Экран мигнул. По серому полю прошли полосы, изображение собралось из крупных квадратов. Сначала появилась часть стены, затем книжный шкаф, край зелёной портьеры и, наконец, Алла.

Она сидела в глубоком кресле. Волосы были собраны на затылке, несколько прядей выбились у виска. На ней было простое тёмное платье без украшений. Я отметил это раньше, чем успел поздороваться.

Профессиональная деформация. Обычный мужчина смотрит на женщину. Ювелир сначала проверяет, не надела ли она чужую работу.

— Привет, Саша, — сказала Алла.

— Привет.

Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга. За время разлуки мы связывались раз десять. Несколько звонков, но в основном обменивались сообщениями и фотографиями.

— Ты выглядишь уставшим, — сказала Алла.

— Спасибо. Я тоже рад тебя видеть.

Связь задержала её смех на долю секунды. Звук пришёл позже улыбки, и от этого гигантское расстояние вдруг стало ощутимо почти физически.

Алла коснулась пальцами чашки, которую держала в руках.

— Как тот пожар?

— Все живы. Трое подмастерьев получили ожоги, ещё несколько надышались дымом. Их уже отпустили от лекарей. Сад пострадал, но механизм спасли. Сейчас переделываем панели.

— А ты как?

— Только пустяковый ожог.

Она посмотрела на мои руки. Я положил ладони на стол. На правой оставалось красное пятно возле большого пальца. Ожог был мелким и уже почти не болел.

Алла молча смотрела ещё пару секунд. Потом кивнула. Не потому, что перестала беспокоиться. Просто поняла, что дополнительный допрос не заставит кожу заживать быстрее.

— У тебя всё хорошо? — спросил я.

— Да. Дом стоит, балы и приёмы по расписанию. Мне уже осточертело торчать в Неаполе, но матушка, кажется, не собирается выдвигаться в Петербург до самого Рождества…

Я едва заметно улыбнулся. Значит, графиня держит слово.

— Зато там шикарные пейзажи, старые узкие улочки…

— Ага, а ещё действующий вулкан и постоянные перепады высоты, — проворчала девушка. — Везувий пока вроде не собирается просыпаться, а вот постоянная ходьба по лестницам меня, признаюсь, утомила. Один плюс — можно не делать упражнения на ноги в спортзале.

Тут я не выдержал и улыбнулся шире. Алла даже ворчала очаровательно.

Мы говорили обо всём — о погоде в Неаполе, о китайской кухне, о работе и книгах. Словом, самый обычный разговор.

Именно поэтому он был нужен.

Потом темы закончились. Не на самом деле — мы могли ещё час обсуждать цены, погоду и родственников. Просто оба поняли, что говорим не о том.

Алла отвела взгляд к окну.

— Здесь уже холодно по вечерам.

— Здесь тоже. В каменных павильонах уже включают отопление.

— Сколько тебе осталось?

— Если ничего больше не загорится, не взорвётся и не окажется частью дворцового заговора — несколько недель.

Она провела пальцем по краю чашки. Я посмотрел на её руку. На безымянном пальце ничего не было.

Мы пока ничего друг другу не обещали вслух. Только говорили о возвращении так, словно после него обязательно должно начаться что-то ещё. Иногда самые важные договоры существуют без подписей.

— Я вернусь, — сказал я.

— Знаю.

Алла посмотрела прямо в экран.

— Я не люблю обещаний, которые дают только потому, что так принято.

— Я помню.

— И не собираюсь требовать от тебя клятв. Но да. Я жду.

Мы ещё немного помолчали. На этот раз молчание не мешало. Я видел знакомую комнату за её спиной, тень от лампы на стене. Алла была далеко, но оставалась частью моей жизни.

— Береги себя, — сказала она.

— И ты.

— Я не работаю во дворце, где в алмазы вкладывают смерть, а мастерские горят по ночам.

— Каждый развлекается, как хочет.

— Саша!

— Буду осторожен.

Она кивнула, и экран погас.

Я остался сидеть перед собственным отражением. Потом взял чайник. Чай успел остыть, но выливать его не стал.

Из соседней комнаты вышел отец.

— Всё хорошо? — спросил он.

— Да.

Он посмотрел на меня, на пустой экран и на чашку, которую я держал обеими руками.

— Тогда завтра закончим Печать. Скоро демонстрация артефакта императору.

* * *

К приватной демонстрации мы готовились даже тщательнее, чем к публичной.

На церемонии внимание рассеивается между одеждой, речами, музыкой и порядком поклонов. В тихой комнате заказчик смотрит только на вещь. Спрятать неточность за плясками с барабанами не получится.

Печать перенесли в Малый нефритовый кабинет. Название обещало помещение скромных размеров. По дворцовым меркам оно таким и было: всего две комнаты, резная галерея и отдельный двор с соснами.

Гвардейцы проверили футляр, инструменты и наши рукава. После пожара их усердие выросло. Один молодой страж дважды осмотрел заводной ключ.

В кабинете стоял круглый стол из тёмного дерева. За ним — низкое кресло государя и два более простых места. На стене висел свиток с одной чёрной линией. Она начиналась тонко, расширялась в середине и исчезала, не доходя до края бумаги.

Печать поставили в центр стола. Направление света пришлось менять. Из окна он падал сбоку и заставлял хрусталь бликовать, скрывая дракона. Чжао Синь разрешил переставить две лампы, но запретил двигать государев стол.

Мы развернули корпус примерно на семь градусов. Теперь передняя дуга белого золота принимала свет, а дракон оставался видимым через хрусталь.

Лян заметил, что сапфир в нижней точке уходит в тень. Госпожа Чэнь на демонстрацию не допускалась, но передала маленький белый экран из шёлка. Его поставили за левой лампой. Отражённый свет лёг под основание и подсветил Воду.

— Хорошо, — сказал отец.

Я завёл механизм на один цикл. Сферы прошли путь без рывков. Дракон остался неподвижен.

Мы закрыли нижнюю панель. Лян протёр хрусталь чистой тканью. Я проверил золотого дракона через увеличительное стекло. На правом роге заметил тёмную точку и почувствовал, как внутри всё сжалось.

Пожар. Масло. Мёртвая пыль?

Я остановил себя прежде, чем приказал вскрывать корпус. Точка лежала на поверхности. Обычная ворсинка от ткани. Я снял её мягкой кистью.

Наконец, мы убрали инструменты, и на столе осталась только Печать. Из соседнего зала донеслись шаги.

Чжао Синь выпрямился. Лян поправил пояс. Сюй занял место у стены.

Двери открылись.

Государь вошёл без обычной свиты. За ним следовали наследный принц и двое гвардейцев, оставшихся у порога. Император выглядел уставшим после совета. На его лице ещё сохранялось выражение смеси скуки и разочарования.

Мы поклонились, а государь тем временем остановился перед столом.

Несколько секунд он ничего не говорил.

— Значит, вы всё-таки закончили её, — произнёс он.

— Да, Ваше императорское величество, — ответил отец.

— Показывайте.

Отец передал мне заводной ключ.

По первоначальному порядку демонстрировать Печать должен был Василий как глава Дома Фаберже. Но механизм менялся вместе с моим пониманием замысла, и отец ещё утром решил, что объяснять его буду я.

Я вставил ключ в скрытое отверстие основания и сделал три оборота.

— Ваше Величество, механизм рассчитан на десять полных циклов. Сегодня мы покажем один.

— Почему только один?

— Потому что смысл не меняется от количества повторений. А ваше время дороже любого артефакта.

Наследник едва заметно опустил взгляд. Возможно, скрывал улыбку.

Государь посмотрел на меня дольше положенного.

— Хорошо. Начинайте.

Я нажал на маленькую пластину у основания, и механизм пришёл в движение.

Сначала перед драконом появилась сфера из хуанхуали. Тёмные волокна древесины сходились к центру, напоминая годовые кольца и молодые ветви одновременно. Сфера поднялась по орбите и ушла вправо.

Её место занял рубин.

На белом золоте вспыхнул красный отсвет. Огонь двигался быстрее только на первый взгляд — передаточное отношение оставалось тем же, но меньшая дуга и цвет создавали ощущение ускорения.

За рубином вышел изумруд, следом поднялся жёлтый алмаз. После очистки и разделения он представлял Воздух. Свет проходил через него свободно, и на мгновение сфера казалась легче собственной оправы.

Потом свет прошёл по корпусу.

Белое золото и платина приняли отблеск алмаза и передали его дальше. Металл не двигался отдельной сферой и не входил в пятёрку материалов. Он существовал во всех креплениях, осях и дугах. Соединял пять сил, оставаясь между ними.

Последним появился сапфир.

Отражённый свет вошёл в прозрачный край, и внутри проступил глубокий синий цвет. Вода опустилась к основанию. Следом из тени снова поднялась тёплая сфера хуанхуали.

Цикл замкнулся.

В центре всё это время оставался золотой дракон. Император не сводил с него глаз.

Механизм продолжал работать, но в комнате было так тихо, что я слышал едва заметное движение регулятора.

— В первом эскизе дракон держал жемчужину, — напомнил государь.

— Да, Ваше императорское величество.

— И управлял сферами.

— Так мы понимали равновесие вначале.

— А теперь?

Я посмотрел на Печать.

— Теперь дракон не заставляет мир двигаться. Он остаётся центром, относительно которого движение приобретает порядок. Перед ним проходят силы природы, он держит их орбиты, но не занимает чужого места. Ни одна сила не остаётся перед драконом дольше положенного и ни одна не исчезает навсегда.

Государь коснулся пальцем края стола, но не самой вещи.

— А если одна сфера остановится?

— Остановится весь механизм.

— Значит, порядок всё равно зависит от каждой части.

— Да. Центр сохраняет равновесие, но не может заменить собой мир.

Ответ вышел опасным. При другом настроении его можно было счесть рассуждением о государстве, дворе и пределах императорской власти. Именно поэтому я говорил о механизме и смотрел на шестерни, а не на наследника.

Государь молчал.

Сапфир завершил дугу. Хуанхуали вернулось в исходную точку. Регулятор мягко остановил механизм.

Император протянул руку.

Я хотел предупредить о хрустале, но промолчал. Государь провёл пальцами по холодной поверхности корпуса, затем повернул Печать к свету. Золотой дракон оказался точно напротив него.

— Когда я был наследником, — сказал он, — мой наставник велел мне каждое утро переставлять пять камней на столе. Я считал это бессмысленным упражнением. Старался найти правильный порядок и оставить их в нём навсегда.

Наследный принц поднял взгляд.

— Наставник каждый вечер менял их местами, — продолжил государь. — Иногда убирал один, иногда добавлял шестой. Я сердился. Мне казалось, что он мешает решить задачу.

Император снова посмотрел на дракона.

— Через год он сказал: правитель, который однажды нашёл равновесие и решил больше его не искать, уже начал его терять.

В комнате никто не шевельнулся.

Я вдруг понял, что Печать попала не только в тематику заказа. Она стала отголоском воспоминания. Такое нельзя рассчитать ни по чертежу, ни по весу материалов. Мастер может лишь создать вещь и надеяться, что заказчик увидит в ней больше, чем было вложено.

Государь попросил снова завести механизм. На этот раз он сам нажал пластину.

Сферы двинулись, император наблюдал полный цикл молча. В конце он задержал руку возле дракона и сказал:

— Эта вещь останется в моём кабинете.

Не в сокровищнице, не в парадном зале.

В кабинете!

Для мастера это было лучшей похвалой. Украшением восхищаются несколько раз. Вещью, стоящей рядом с человеком каждый день, живут.

— Дом Фаберже выполнил первую часть заказа, — продолжил государь. — Старший мастер Лян, Императорские мастерские разделят с русскими мастерами мою благодарность.

Лян поклонился глубже.

— Однако два артефакта ещё не завершены, и я жду от вас новостей об их готовности.

Император ещё раз взглянул на Печать. На его лице не было улыбки, но усталость после совета исчезла. Он выглядел спокойнее.

— Хорошая работа, господа Фаберже.

Государь вышел. Наследник задержался у двери.

— Гармония требует постоянной корректировки, — тихо сказал он по-русски.

Я вспомнил наш разговор в астрономической башне.

— Ваша Звезда это покажет, — ответил я.

Он ушёл следом за отцом.

Чжао Синь распорядился оставить Печать в кабинете государя. Двое гвардейцев заняли места у дверей. Лян сделал последнюю запись в журнале передачи.

Первая реликвия была закончена и принята.

Мы с отцом вышли во двор последними.

Лян и пара мастеров остались внутри оформлять акт. Чжао Синь отправился за дополнительной печатью — бюрократия брала своё.

Темнело нынче рано, и над соснами висел тонкий серп луны. После тёплого кабинета воздух казался холодным. В галерее горели фонари, но во дворе было почти темно.

Отец остановился у каменной балюстрады.

— Ну вот, — сказал он. — Первая настоящая победа.

Мы помолчали.

За последние недели мы спорили о каждой важной детали Печати. О размере сфер, форме орбит, толщине корпуса и неподвижном драконе. Несколько раз отец оказывался прав. Несколько раз — я. Не обошлось и без китайцев. Но главное — мы завершили этот сложный заказ.

— Хорошо вышло, — сказал Василий.

— Императору понравилось.

— Я не об императоре.

Я посмотрел на него.

Отец стоял, положив руки на каменный парапет. На правом рукаве оставалось тёмное пятно от графита. Перед аудиенцией он сменил халат, но всё равно успел где-то испачкаться.

— Мне тоже нравится, — сказал я.

— Первый вариант был хуже.

— Знаю. Мы слишком торопились вначале.

Тихая победа оказалась именно такой. Без музыки, шампанского и толпы родственников. В чужом дворце, под китайской луной, рядом с отцом. За стеной работал механизм, который мы сначала не умели придумать правильно.

Мне хотелось, чтобы дома его увидели мать, Лена и Денис. Чтобы Алла встала перед столом и проследила взглядом за сферами. Я уже представлял, как объясню ей, почему дракон не двигается.

Отец положил ладонь мне на плечо.

— Я рад, что мы приехали вместе, — сказал он.

— Я тоже.

Из кабинета вышел Сюй с папкой документов, и мы с отцом одновременно обернулись.

— Акт передачи готов, — сказал китаец. — Чжао Синь просит вас завтра поставить подписи под дворцовой копией.

— Сегодняшних трёх недостаточно? — спросил я.

— Сегодня вы подтвердили передачу механизма. Завтра подтвердите, что подтверждение принято.

— Теперь я понимаю, почему китайская империя существует так долго. Ей некогда разваливаться: она оформляет предыдущие решения.

Сюй улыбнулся.

Мы направились к апартаментам. Прошли две галереи и внутренний двор. Возле резных ворот нас ждал человек в европейском пальто.

Он стоял спиной к фонарю, поэтому лицо я увидел не сразу. Потом незнакомец повернулся.

— Добрый вечер, господа Фаберже.

Я удивлённо уставился на гостя, узнав голос. Никольский!

Сюй, однако же, не выказал удивления. Лишь посмотрел на двух гвардейцев у дальнего входа. Те отвернулись так старательно, словно получили приказ ничего не замечать.

— Вы нашли необычный способ взять интервью, — сказал я.

— Обстоятельства требуют настойчивости.

— Мы на территории Запретного города.

— Я в курсе.

Никольский говорил спокойно и сухо. В книжной лавке он изображал любопытного корреспондента даже во время разговора о покушении. Сейчас маски были сброшены.

— Пять минут, — сказал Сюй. — В боковом павильоне.

Он открыл неприметную дверь в стене. За ней находилась маленькая комната для дежурных слуг: стол, четыре табурета, потухшая жаровня. Окна выходили в пустой двор.

Никольский вошёл первым. Сюй остался снаружи. Отец закрыл дверь.

— Что случилось? — спросил я.

Никольский не стал тратить время:

— Мы получили подтверждение о готовящемся покушении на императорскую семью. Именно поэтому я здесь.