Глава 4

«И сны те вещи

или зловещи – смотря, кто спит».

Иосиф Бродский,

русский и американский поэт, эссеист, драматург и переводчик.

Задание выпало опять ночное и опять с неожиданной развязкой. Клим и место-то вряд ли нашёл, если бы не оживавший в особо сложных случаях внутренний навигатор. Сначала пришлось долго ждать нужный автобус, потом долго ехать, матеря про себя и заковыристый петляющий маршрут, и водителя, по пять минут державшего двери открытыми возле каждой остановки с редкими пассажирами, а то и вовсе без оных. Так что, добравшись до пункта назначения, Клим шагнул из освещенного салона даже не в сумерки, во тьму. Дальше минут десять пешком по недавно заасфальтированной дороге, благо фонарик, небольшой, но яркий и надежный он теперь всегда таскал с собой. И вот оно, место.

Как и к соседним, к этой деревеньке город подбирался давно и исподволь. Втянул в себя жителей, не сразу, поколение за поколением, покрутил так и эдак и частично выплюнул обратно. Так что вместо наполовину ушедших в землю в окружении бурьяна и разросшихся деревьев, заколоченных старых домов взору Клима предстали аккуратные, разномастные, соревнующиеся между собой размерами и декором коттеджи. Внутренний навигатор мягко, но настойчиво подталкивал в сторону мелкой, ленивой речушки, возле которой на пустыре и должен был обнаружиться объект.

Клим обогнул замыкавшие улицу развалины, остановился и в сердцах сплюнул. Пустырь оказался не пустым. Прямо посерединке потрескивал, временами неприлично чадя небольшой костерок, разожжённый скорее для света и атмосферы, чем для тепла. А возле него сидели двое.

Точность и детализированность сообщений могла варьироваться от случая к случаю. К этому неудобству Клим почти привык и всё же каждый раз в подобных ситуациях испытывал вполне понятные раздражение и досаду. Вот и сейчас, прежде чем выполнить задание, ему предстояло разобраться, кому именно человеческий облик точно достался не в момент появления на свет. Этакая задачка с двумя неизвестными.

Клим вздохнул, спрятал фонарик в карман и, стараясь, чтобы его заметили заранее, неспешно двинулся к костру.

– Привет, мужики! В компанию возьмёте? – сдержанно поздоровался он, закономерно ожидая, что парочка или замкнётся в его присутствии или, что было бы очень некстати, вообще попросит нежданного гостя на выход. И хорошо ещё, если просто попросит.

На его счастье, компания оказалась мирной, и даже проявила максимальные при таком раскладе признаки гостеприимства. Один, на вид постарше, заросший и чумазый, в одежде на все случаи жизни, тут же растянул в улыбке беззубый рот, вытащил из-за спины трехногий стул и прошепелявил что-то про третьего нелишнего. Второй выглядел лет на пятнадцать моложе и раза в три крупнее, этакий канонический бандюган из девяностых, с крупной лысой башкой и тяжёлым немигающим прищуром маленьких глаз. Одет он был куда приличнее, в линялую гавайку длинные шорты и шлёпанцы. Пока добродушный, обрадованный пополнением бомж протирал чёрным пальцем помятый одноразовый стаканчик, наполнял его из древнего термоса чем-то тёмным и на вид совершенно неорганическим, мордатый молча разглядывал Клима.

Клим брезгливо, двумя пальцами принял стакан, осторожно, как учили на уроках химии, принюхался и выпрямился, не скрывая удивления. В стакане был кофе, судя по аромату, вполне себе натуральный и не из дешевых.

– Чё, жена выгнала? – не то с сочувствием, не то с насмешкой спросил мордатый.

– Не, к корешку армейскому приехал, а того и дома нет, и телефон, зараза, не отвечает, – выдал Клим на ходу сочиненную легенду, – посижу тут с вами чуток, а утром на первом автобусе обратно. Если можно.

– Сиди, – великодушно разрешил мордатый, – только что ж ты к другу без пузыря да пайки едешь? Друг такой хреновый или сам совсем без бабок?

Клим открыл было рот, прикидывая, как правдоподобнее соврать, но мордатый уже потерял к нему всякий интерес, повернулся к бомжу и потребовал:

– Давай, Василич, жги дальше. Чего ты там лопотал про экзистенциальность?

Бомж встрепенулся, разом ополовинил свой стакан и разразился пламенной речью с сильной передозировкой свистящих и шипящих звуков. Мордатый внимал, для удобства облокотившись о колени, и время от времени то цокал языком, то кивал своей тяжелой башкой.

Клим же слушал вполуха, целиком сосредоточившись на собственных ощущениях и украдкой рассматривая потенциальных кандидатов. И чем больше рассматривал, тем яснее понимал, что пасует. Подозрительными и одновременно неподозрительными были оба.

С объектами, подобными болтливому и жизнерадостному бомжу, Климу довелось пару раз сталкиваться. Очеловечивание действовало на них, как веселящий газ, превращая в жизнерадостных если не идиотов, то альтруистов, жадных до любых проявлений настоящей жизни. Правда, длился эффект недолго и обычно заканчивался депрессией, особенно жуткой от того, что существо теряло ориентир и застревало между двумя состояниями.

Так что Василича со счетов сбрасывать было рано.

Мордатый своей гротескной внешностью вызывал не меньшие опасения. Слишком уж несовременным выглядели его облик и манера речи. Да и что может делать здоровый, нормальный с виду мужик среди ночи на пустыре в компании бомжа?

С другой стороны, Клим никогда не вращался в криминальных кругах и с уверенностью утверждать, что подобный типаж вымер аки мамонт не мог. Задачка с двумя неизвестными поддаваться не торопилась.

– Пойду отолью, – передёрнув, словно от сильного порыва прохладного ветра плечами, прогудел мордатый, поднялся с чурбанчика и, грузно переваливаясь, зашагал к темнеющему в шагах двадцати хлипкому заборчику. Даже в свете костра было заметно, как его руки и ноги покрылись гусиной кожей, в волоски встопорщились.

Клим проводил его взглядом. Такой шанс упускать было нельзя.

Развернувшись к ничего не подозревающему Василичу, он быстро и чётко произнёс:

– Вещь, в себя!

Василич рассеянно хлопнул белёсыми ресницами на чумазом лице, и в его глазах вспыхнуло давно прогоревшее, угасшее и похороненное под толстым слоем пепла самое настоящее вдохновение. Однако тост за философию, царицу наук, Клим до конца дослушать не успел.

– Обознался, пацанчик! – резко и грубо прозвучало сзади, а огромная шершавая ладонь накрыла Климу рот и половину лица, вдавив затылок в мягкое пузо мордатого.

– Эй, вы чего? – видимо, от испуга вполне внятно забормотал бомж, подскакивая с места и медленно пятясь.

Клим забился, как выброшенная на берег рыба, но хватка у мордатого была железная.

– Молчать, – с яростной ненавистью прошипел тот, ещё сильнее сжимая голову жертвы, – молчать, сука.

Впоследствии Клим так и не смог себе объяснить, что на него накатило. Просто чувство самосохранения словно отключили извне, а мозг и мышцы получили чёткий алгоритм действий. Клим перестал сопротивляться, обмяк, повиснув всеми восьмьюдесятью килограммами на руке мордатова, выскользнул из ослабевшего захвата, ткнул, не глядя, локтем назад, ловко уклонился, уйдя из-под удара, крутанулся волчком и запрыгнул противнику на спину, намертво обхватив того руками и ногами.

– Вещь, в себя!

Мордатый дёрнулся всем телом, как от электрического разряда, истошно взревел и пропал.

– Бежим! – по наитию заорал Клим, с разбегу, в броске, как игрок в американский футбол, вынося обалдевшего Васильича за пределы пустыря.

Хлопка он не слышал, но обернувшись, мигом покрылся холодным потом.

На месте пустыря, мрачно темнея разбитыми окнами, стоял недостроенный, бог весть, когда заброшенный двухэтажный блочный дом.

Домой Клим вернулся под утро, вымотанный, со свежей саднящей царапиной на щеке и в растрёпанных чувствах и только поставил ногу на ступеньку, когда сверху его окликнули негромким переливчатым голосом

– Привет.

Клим оторвал взгляд от выпачканной в золе кроссовки, поднял голову и с удивлением уставился на девушку, беззаботно сидевшую на крылечке и так искренне ему улыбавшуюся, что Клим всерьёз начал вспоминать, не назначал ли он кому-нибудь на рассвете романтическое свидание?

– Привет, – ответил он.

Девушка шмыгнула носом. Ночи стояли прохладные, а на ней были только легкомысленная футболка да шорты.

– Живёшь здесь?

Клим кивнул. Девушка заулыбалась ещё лучезарнее.

– Не знаешь, комнату тут можно снять? Сдаёт кто-нибудь?

– Комнату? – Клим замешкался, смутился и невпопад ответил. – Не сдает никто. Тут и не живёт никто.

– А ты? – лукаво прищурилась незнакомка.

– А я живу, — совсем запутался Клим.

– А ты, – медленно, как несмышлёныша, спросила девушка, – ты комнату не сдаёшь?

Клим собирался было ответить, что ничем подобным не промышляет и вообще дом вот-вот должен пойти под снос, но вместо этого торопливо ляпнул:

– Сдаю, – и тут же поправился, – у меня их две. И там собака ещё.

– Здорово, – обрадовалась незнакомка. Легко поднялась, тонкая и стройная, подхватила небольшой чемоданчик и вопросительно наклонила голову.

– Меня, кстати, Асей зовут.

– Клим, – представился Клим, стоя как вкопанный.

– Проводишь?

Когда дверь за Асей закрылась, Клим ещё постоял, задумчиво рассматривая узоры из облупившейся краски, ощутил на лице глуповатую улыбку, обругал сам себя и толкнул соседнюю дверь.

Возлежавший на диване Конфуций сонно поднял голову, потянул носом, неприязненно фыркнул.

– Брысь, – сказал Клим, плюхаясь на хрустнувший диван. Кроссовки полетели в один угол, ветровка в другой, – я спать хочу.

– А гулять? – возмутился пёс. – Мне на улицу надо.

Но Клим уже падал головой на подушку, неразборчивого бормоча:

– Сам сходишь, там открыто. Не впервой.

Мопс, нехотя, продолжая бурчать, мол, я тебе, между прочим, место нагрел, спрыгнул на пол, потоптался, однако, вопреки собственному заявлению, никуда выходить не стал, а свернулся рядышком и сладко засопел.