Глава 2

«Следует стремиться увидеть в каждой вещи то,

чего ещё никто не видел и над чем ещё никто не думал».

Георг Кристоф Лихтенберг,

немецкий учёный, философ и публицист, представитель немецкого Просвещения.

Как сказал древний китайский мыслитель Конфуций: «Выбери себе работу по душе, и тебе не придётся работать ни одного дня в своей жизни».

Справедливости ради стоит отметить, что тут-то, подобно добродушному аллигатору из канавы в провинции Аньхой, и всплывают два «но».

Во-первых, Конфуций такой ерунды не говорил.

А во-вторых, из всего вышесказанного к Климу имела отношение только душа, да и та весьма опосредованно.

И дело даже не в том, что о душе – своей или чужой – Клим в его-то годы особенно и не задумывался. Вот сейчас спроси его кто-нибудь в лоб: веришь ли ты Клим в существование души? – он только пожмёт плечами и постарается сменить тему.

И тем более не в том, что то, чем периодически приходилось ему сейчас заниматься, работой можно было назвать только с очень большой натяжкой.

А в том, что, как известно, всегда есть нюанс. Был такой и в нынешнем положении Клима.

Впрочем, предыстория этого положения вполне себе тривиальна и по-житейски проста. Окончив школу и отслужив, Клим какое-то время пребывал в раздумьях по поводу грядущего бытия. Годной для приличного существования молодого человека специальностью или профессией он обзавестись не успел, а потому решал сейчас, обзаводится ли этой профессией или, ну её, и так не пропадёт. В конце концов Клим решил, что до весны время ещё есть, да и к поступлению нужно как-никак готовиться, и пошёл в курьеры.

Карьера курьера (прости, господи, за адское словосочетание) продлилась с полгода и оборвалась внезапно утром, когда отец непривычно изменившимся голосом о чём-то долго разговаривал по телефону, затем перешёптывался с мамой, до обеда перебирал жухлые бумаги из древних на верёвочках ещё папок, иногда замирая с очередной чёрно-белой фотографией в руках. А под конец сообщил Климу, что в соседнем городе умерла его, Клима, бабушка, и надо ехать. Всем.

Бабушка, баба Таня, присутствовала в жизни Клима несколькими тёплыми, ускользающими воспоминаниями, сохранившимися с тех времен, когда родители отправляли его к ней на лето погостить. Была баба Таня женщиной крупной, но шустрой, деятельной и при этом парадоксально необщительной. Много позже, копаясь в памяти, Клим понял, что с вещами баба Таня разговаривала куда чаще и охотнее, чем с людьми.

После похорон выяснилось, что обе принадлежавшие ей в старом доме комнаты баба Таня завещала единственному внуку. А поскольку сам дом по программе сноса ветхого жилья вот-вот должен был отойти в небытие, расселённым жильцам полагалась от города жилплощадь в одном из растущих по окраинам микрорайонов. Неожиданно свалившаяся, как снег на голову, перспектива обзавестись собственной квартирой, пусть и в другом городе, Клима не столько обрадовала, сколько озадачила. Однако, здраво рассудив, что судьба – тётка капризная и обидчивая, а от перемены мест слагаемых сумма не меняется, он проводил родителей на вокзал и стал привыкать к статусу гордого собственника винтажной недвижимости.

Первые дни Клим просто бродил по городу. Вдыхал его воздух, ловил настроение, вслушивался в оттенки, изучал строгую, геометрически выверенную еще два века назад сетку улиц и проспектов и заигрывающую с незнакомцами паутинку проездов и переулков, всматривался в эклектику старого и нового, подмечал несуразицы и радовался неброской гармонии, учился подстраиваться под общий ритм.

И чем дальше, тем больше крепло в нем убеждение, что он, Клим, здесь не чужой, и чужим никогда не был. Город принимал его, как принимают старых верных друзей после долгой-долгой разлуки, с достоинством и искренней теплотой.

Впрочем, давайте будем честны – все полумиллионники в России чем-то похожи друг на друга.

Возможно, тем, что в столицах с лёгким привкусом снобизма именовалось провинциальностью. Возможно, умением балансировать на тонкой грани, не разбухая сверх меры, пыжась превратиться в мегаполисы, но и не скатываясь в депрессивную заштатность.

Дом, в котором теперь на правах наследника обитал Клим, встретил его тишиной и показным равнодушием. Двухэтажный, дощатый, осунувшийся и потемневший от времени, он всё ещё был куда крепче, чем выглядел. Хотя прямоугольники окон давно нырнувшего ступеньками в землю крыльца превратились в ромбы, крыша поросла мхом, а из угла кирпичного фундамента нагло пёрла береза, дом дышал и разваливаться не собирался. Клим не сомневался – насмотрелся в своё время – что и в этом городе наверняка то и дело сами собой волшебным образом вспыхивали по ночам и сгорали дотла утлые заброшки, освобождая место под холёные коттеджи или непритязательные многоэтажки.

Но дом, где жила баба Таня, словно бы выпал из этого мира, превратился в невидимку и для соседей, и для городского начальства, и для алчных, жадных до бесхозных площадей застройщиков.

«100 лет эксплуатации. 100% износ» – красовалась на фасаде, подтёкшая блеклая, неверной рукой выведенная надпись. Клим подумывал даже добавить что-нибудь про сто лет одиночества, но дешёвый пафос и опасения напророчить дому ещё век существования в конце концов его остановили.

Других жильцов кроме Клима в доме не наблюдалось.

Шесть из восьми дверей – четыре на втором этаже и две на первом – были закрыты с разной степенью наплевательства. Это и понятно. Старики умерли, а нынешние хозяева предпочитали обитать в более комфортных условиях. Пусть даже и временных.

Клима данное обстоятельство вполне устраивало. От одиночества он не страдал, в призраков не верил, да и очередь в туалет или ванную занимать не приходилось. Одним словом, красота. Так что днём Клим крутил педали, развозя заказы, а по ночам изучал местную культурную жизнь, порою возвращаясь в бабкину квартиру только под утро и не один. Одним словом, жил себе совершенно нормальной жизнью двадцатилетнего, не обремененного излишними заботами человека, не подозревая, что совсем скоро жизнь эта выкинет знатный такой фортель и перевернет всё с ног на голову.

Странности начались в мае.

Климу снились сны. Нелепые, тревожные, зовущие.

Искать в снах логику и реализм глупо, на то они и сны – порождение подсознания. Но всякий раз просыпаясь, Клим, как новобранец, выпучив глаза, соскакивал с кровати с убеждением, что должен немедленно куда-то бежать и немедленно что-то делать. А после, окончательно придя в себя, несколько секунд растерянно таращился в зеркало, в котором будто подёрнутые рябью всплывали из глубины и медленно распадались фрагменты ночных видений, где незнакомые ему люди смотрели на него то с опаской, то со страхом, укоризной или ненавистью, а то и с облегчением. Клим что-то говорил им всем, что-то короткое, отрывистое, похожее на приказ или команду, и всё заканчивалось.

По утру губы ещё помнили движение, но сами слова с них так и не срывались.

Было и ещё кое-что. Гораздо сильнее Клима смущал тот факт, что всё происходившее во сне непременно имело чёткую привязку к конкретному месту. К существующему месту.

Клим уже достаточно хорошо знал город и легко узнавал маленький сквер с фонтаном возле проходной завода, ротонду с роялем в городском парке или просто остановку рядом с Домом Культуры. Он даже не поленился прокатиться по всем запомнившимся из снов местам, сопоставляя детали.

Всё совпало до мелочей: от покрашенных скамеек, чего он никак не мог знать, потому что не бывал в этом районе уже с неделю, до сломанной урны или стоящего неподалеку автомобиля со спущенным колесом и поцарапанным бампером. И так далее, и так далее.

Что ж, будучи человеком рациональным, Клим скрепя сердце пришёл к выводу, что превратился в лунатика и, сам того не замечая, гуляет по ночам, что твоя тень отца Гамлета. Это было обидно и неприятно, но, по крайней мере, многое объясняло. Оставалось лишь убедиться в этом и можно смело идти и сдаваться добрым людям с участливо-проницательными глазами.

С проверкой гипотезы Клим откладывать не стал. В тот же вечер закинул ключи на шифоньер, скотчем приклеил на дверь нитку и щедро рассыпал у порога нарочно купленную муку. На всякий случай и внутри, и снаружи. Придирчиво осмотрел нехитрые ловушки, затем лёг и закрыл глаза.

А когда открыл, в немытое пыльное окно лупил широкий солнечный луч, превращаясь в мириады кружащих по комнате пылинок, чифкала осипшая за ночь птица, да ветка черёмухи норовила забраться в форточку.

– Так и запишем, – зевнул Клим и принялся собираться.

Наступал понедельник.

Вторник изменений не принёс. Как и среда с четвергом. Видения не приходили, зато приходили мыши. Флегматично съедали муку, пачкали пол и потихоньку наглели от дармовой подкормки.

Накрыло его воскресенье, да так, что спустя неделю Клим уже не мог ни есть, ни спать. Работу пришлось временно бросить, потому что сил крутить педали попросту не осталось. Клим шарахался от прохожих на улице. Прохожие в ответ тоже вздрагивали и шарахались от него, бросая в спину обидное и осуждающее. Из зеркала на Клима угрюмо взирала огромными на исхудавшем, небритом лице глазами осунувшаяся физиономия не то торчка в последней стадии, не то ожившего мертвеца из фильмов про зомби. Как говорится, краше в гроб кладут.

И где бы он ни был, когда бы он ни был, постоянно, ни на мгновение не отпуская, стояла перед его мысленным взором чёткая, как фото в высоком разрешении, картина: городская набережная, со сбегающей к кромке воды тропинкой – и Клим отчётливо различает каждую травинку, каждый брошенный фантик; раннее утро – и Клим точно знает, что сейчас ровно три часа утра; у самой кромки, опустив в воду ноги, сгорбившись сидит бомжеватого вида старик – и Клим может описать его в мельчайших подробностях – грязная, замусоленная ветровка явно с чужого плеча, треники землистого цвета, нечёсаная шевелюра, в бороде застряли крошки. Рядом упаковка от заварной лапши.

Сходить с ума страшно. Особенно, если тебе всего двадцать.

И Клим сдался.

С трудом, попадая трясущимися пальцами по клавиатуре, купил билет домой. Там родители, там он будет не один. Себе Клим уже не доверял.

Но прежде, прежде он всё-таки предпримет последнюю попытку справиться. Он пойдёт на набережную. Пойдет ровно в три часа утра. И если никакого старика там нет… Что ж, здравствуй, дурка. А если есть…

Клим так и не придумал, что будет в этом случае, потому что старик был. В точности там, в точности такой и даже клятая упаковка от лапши валялась в точности на том месте, где и должна была.

Клим остановился в шагах в пяти. Сердце бешено колотилось в голове, напротив, внезапно образовалась совершеннейшая пустота.

Что делать дальше, Клим не знал. Тонкое прозрачное небо за рекой становилось совсем белым. Редкие всплески на воде были чуть ли не единственными звуками в онемевшем мире. И только когда по мосту, взрезая тишину ударами сабвуфера, пронеслась одинокая машина, старик медленно, с усилием повернул голову, окинул замершего Клима пустым взглядом и снова уставился на реку. В горле пересохло, и Клим сглотнул. Получилось громко и похоже на деликатное покашливание.

Старик именно так и понял. Приглашающим жестом положил ладонь на примятую траву, прошелестел:

– Садись, в ногах правды нет.

Клим послушно сел, подтянув ноги и обхватив колени руками.

– Сорок лет, – произнес старик, сильнее укутываясь в потрёпанною видавшую виды ветровку.

У него был красивый, с чуть заметной хрипотцой голос. Такой больше подошел бы какому-нибудь брутальному мачо из очередного боевика, но никак не пожилому бомжу.

– Что, сорок лет? – спросил Клим, попутно отмечая, что сердце перестало проситься к кардиологу, в голове затих звон, и всё его существо охватывает долгожданное умиротворение.

– Сорок лет ходил, – с болью повторил старик, – верой и правдой. Ни одной серьёзной поломки. До самого Каспия, бывало. Сейчас вот за забором.

Клим выждал, но продолжения не последовало, и он участливо поинтересовался:

– Вы капитан? Работали здесь?

Ему показалось или по лицу старика пробежала тень смущения и растерянности.

– Капитан? Нет, нет, конечно, – голос выдал невидимую собеседнику внутреннюю борьбу. – Капитаны, да, были. Не у меня, само собой. Не у меня.

Вдруг старик выпрямился, ухватил Клима за руку и с мольбой заглянул в глаза.

– Слушай, парень, почему я здесь? Знаешь?

– Нет, – честно признался Клим, не ожидавший такого напора и не готовый к нему.

– Так не тяни, – потребовал старик. – Видишь же, мучаюсь я. Уж лучше там, за забором, пусть ржа съедает. Не больно там. Здесь больно. Больно, слышишь? Ну!

Клим хотел вырвать руку из крепких узловатых, как канат, пальцев, и проорать в лицо старику, что он тоже ничего не знает и тоже ничего не понимает, но не успел, потому что вспомнил, как будто и не забывал никогда, как будто родился с этим знанием. Вспомнил слова, что произносил в своих видениях и что должен произнести сейчас.

– Вещь, в себя!

Рефлексы ли сработали, предчувствие ли, но Клим успел рывком вскочить и выставить вперед руки. В следующее мгновение в него врезалось что-то огромное, сбило с ног, отбросило в сторону и с грохотом и брызгами рухнуло в воду.

Сидя в холодном прибрежном иле, мокрый и оглушенный, Клим ошарашенно пялился на взявшийся ниоткуда и сейчас плавно покачивающийся на волнах старый, наполовину сгнивший, наполовину разобранный катер.

Раздался хлопок. В лицо сильно дунуло тёплым и пахучим, отчего Клим смачно чихнул, а когда открыл глаза, катер исчез. Только течение быстро сминало в уродливые восьмерки, оставшиеся на водной глади круги.

Дома рука сама собой потянулась к единственной на книжной полке фотографии. Он, мелкий и белобрысый, на коленях у бабы Тани беззаботно улыбался, а баба Таня смотрела серьезно и строго, будто видела его нынешнего, видела сквозь все прошедшие годы. Клим повертел фотографию в пальцах, обнаружил на обратной стороне слепую надпись и, прищурившись, прочитал: «Свой тайный смысл доверят мне предметы».

Ни смеяться, ни возмущаться в таком состоянии он был не способен, а потому вернул фотографию на место, как был грязный и мокрый, рухнул на диван и провалился в сон.

Проснулся он на рассвете следующего дня и долго лежал, бездумно глядя в потолок, пока не заныла затёкшая спина, не заурчал требовательно желудок, а мочевой пузырь не перешёл к прямым и непосредственным угрозам.

Сказать, что с этого момента жизнь Клима изменилась радикально, значило бы погрешить против истины. Сказать, что не изменилась совсем – грубо эту истину попрать.

Как послушное дитя цифрового века, Клим первым делом ринулся в интернет в поисках, если не мало-мальски разумного объяснения творящемуся с ним непотребству, то хотя бы упоминания об аналогичных случаях с кем-либо и когда-либо происходивших. Часы, проведенные за чтением многочисленных сайтов – от эзотерических до медицинских – прилично расширили кругозор, но ответа на прямой вопрос не дали. А когда ленту заполнила навязчивая реклама магов, колдунов, психологов и, что было особенно неприятно, психиатров, Клим только разочарованно сплюнул.

Пойти на поводу у здравого смысла и списать всё на происки воспалённого воображения мешали чёткие, как след ботинка на мокрой глине, воспоминания. Сделать вид, что ничего не происходило, не давали опасения снова провалиться в недельную горячку. Тогда, помаявшись, Клим принял соломоново, как он для себя определил, решение: раз уж избавиться от напасти не получается, а капитулировать, малодушно подняв лапки, откровенно стыдно, то он, Клим, будет приспосабливаться. Просто воспримет как данность. Диковатую, необъяснимую, раздражающую, но неизбежную. В неизбежности он почему-то не сомневался.

Так оно и пошло.

Сообщения приходили неравномерно, с разной периодичностью. Случалось, частили, и Клима это здорово выматывало. Случалось, затишье длилось три-четыре дня, пробуждая в душе робкую надежду. Но всегда рано или поздно наступало оно. То утро.

Неизменным оставалось лишь содержание сообщений. Просыпаясь, Клим знал, где и когда ему следует сегодня быть. И с чем предстоит столкнуться, тоже примерно представлял.

Для себя он называл их одушевлёнными. Слово пришло само, легко и естественно, будто кто-то шепнул на ухо. Пришло и осталось, ровно уместившись в заранее отведённую для него ячейку.

Клим и сам не заметил, как перестал задаваться вопросами о природе подчинившего его явления, положительные и отрицательные стороны которого то проникали в его жизнь исподволь, то нагло ставили перед фактом, не утруждая себя объяснениями и не предполагая отказа.

Так, например, попытка поступления в один из местных вузов с треском провалилась.

Это было тем более неожиданно, что баллов Климу вполне хватало, а выбранный им факультет никогда не числился в списке наиболее престижных. И не сказать, что Клима это сильно расстроило, но отсутствие своей фамилии в перечне зачисленных на курс, он отметил с некоторым недоумением.

Из курьеров тоже пришлось уйти. Клим долго сопротивлялся, поначалу не понимая причины, а потом злясь на себя, однако возникшее на ровном месте почти физическое отвращение к этой работе преодолеть не смог. Попытки заработать на жизнь, с каждым днём всё более настойчивые, упорно отправлялись коту под хвост. Под хвостом у кота места оказалось предостаточно, ибо несмотря на многочисленные объявления о наличии вакансий, отказы следовали один за другим.

Даже в управляющей компании в должности разнорабочего с функционалом демиурга средней руки и зарплатой в размере кошачьих слёз ему было отказано. Крупный, одутловатого вида мужчина в офисе, куда Клим пришёл точнёхонько к началу рабочего дня, долго перебирал какие-то документы, раз пять перечитал паспорт Клима, словно от каждого прочтения там появлялось по дополнительной странице и уже почти решился, но в последний момент лицо его перекосилось и побагровело, как от внезапного спазма, а когда приобрело нормальный оттенок, Клим уже знал, что сейчас услышит.

Клим вышел на улицу, присел на одинокую скамейку под раскидистой рябиной, сощурился на утреннее солнце и воззвал к силам неведомым:

– То есть работать вы мне не дадите. Я правильно понимаю?

Силы неведомые ответили легкомысленным щебетанием в ветвях, радостным детским воплем с площадки во дворе и монотонным тарахтением выползающего из-за угла дома трактора.

– Значит, правильно, – сделал вывод Клим, – а жить мне на что прикажете?

На этот раз силы неведомые отреагировали куда конкретнее. Остановившийся было трактор взревел, обдав Клима смесью дыма и вони сгоревшей соляры, а на правую брючину смачно шлепнулся и мигом растекся белесый птичий привет.

– Эй, – возмутился Клим, – так-то зачем? Вчера только постирал.

Еще один привет приземлился по уже пристреленным координатам. Клим подумал, что кучности стрельбы позавидовал бы любой снайпер или Робин Гуд, но стерпел, смахнул салфеткой белесые кляксы, сунул руки в карманы и побрёл прочь, тихонько насвистывая простенькую привязчивую мелодию.

Да, Клим лукавил и прекрасно это осознавал.

Кто бы ни стоял за всем этим безобразием – законы ли бытия, потусторонние ли силы, инопланетяне или лемурийцы на пару с гиперборейцами и великими махатмами Шамбалы, но морить голодом его, Клима, в их планы точно не входило. Очень даже наоборот. Климу платили. И платили неплохо, хотя, надо признать, весьма своеобразно.

Ещё тогда, после встречи с первым своим одушевлённым на берегу реки, более или менее придя в себя, Клим обнаружил на заставленном неубранными тарелками и чашками столе то, чего там быть никак не могло. А именно старинные настенные часы.

Классический корпус из тёмного, впитавшего в себя многие десятилетия дерева, круглый циферблат с замершими ажурными стрелками, безвольно поникший маятник и, судя по всему, бронзовые каплевидные гирьки. У бабы Тани таких не водилось. Это Клим знал точно.

Он несколько раз обошёл вокруг стола, почёсывая взлохмаченную шевелюру и убеждаясь, что это не галлюцинация, и сей предмет ему не мерещится. Потом осторожно ткнул в лакированный корпус пальцем.

Часы не растаяли в воздухе недосмотренным сном, не пошли рябью, не обернулись чем-то обыденным.

В спрятанном внутри корпуса механизме тоненько щёлкнуло, немного пожужжало, стрелка с маятником одновременно дернулись, не то в предсмертных конвульсиях, не то пробуждаясь, а одна из гирек, выдержав театральную паузу, с механическим треском и грохотом поехала вниз, со всей дури ударилось о одно и там, наконец, упокоилась.

Клим и не подозревал, как далеко он может прыгнуть. Особенно с места. Особенно задом.

Успокоившись, он опасливо поднял часы, на вытянутых руках перенес их в угол комнаты, где и оставил в закутке между шкафом и стеной, искренне надеясь, что нежданный подарок как появился, так и исчезнет сам собой.

По крайней мере Клима это бы вполне устроило.

Непосредственную связь между заданиями и появлением в квартире новых вещей он осознал не сразу. А когда осознал, компанию старинным часам составляли новёхонькая дрель в фирменном чемоданчике с полным набором свёрел и двумя аккумуляторами, серый от пыли и намертво въевшейся грязи, но вполне себе бодрый патефон, ни разу не ношенные, даже бирочки молодцевато топорщились, кроссовки одной очень известной фирмы, электрический баян, чуть покоцанный с одного боку сапборд с веслом, мультиварка, почти полный набор конструктора Lego, толстенный альбом с марками, велосипед, паровая швабра в заводской упаковке и с десяток колечек и серёжек, для которых пришлось выделить отдельную коробочку.

Ничто в природе не возникает из ничего и не исчезает бесследно. Вбитый в голову на уроках физики закон сохранения материи взывал к рассудку. Статус безработного и катастрофически быстро тающие финансы обещали в скором времени строгую диету с переходом на отнюдь не лечебное голодание и хроническую задолженность по коммунальным платежам.

– Может, они на свалке валялись. Может, их выбросили за ненадобностью, – сам себя уговаривал Клим, сосредоточенно изучая онлайн-сервисы купли-продажи, и изо всех сил стараясь не смотреть в сторону дрели, кроссовок и сапборда.

Сперва он продал часы. Дал объявления и неделю прислушивался к каждому шороху и стуку, ожидая визита группы захвата, постыдного суда и как минимум пожизненного заключения за торговлю краденым.

Однако, уличать его в преступной деятельности так никто и не явился. Часы благополучно отбыли на другой конец страны, а вырученная за них сумма здорово подняла настроение.

– Любой труд должен быть вознаграждён, – философски рассуждал Клим, рассматривая изящную серебряную цепочку и бережно складывая её в потяжелевшую коробочку.

Так или иначе, рано или поздно, человек приспосабливается к любым обстоятельствам, какими бы дикими и нелепыми они изначально не казались. Технику, одежду, мебель и другие предметы разной степени антикварности Клим потихоньку и по мере надобности распродавал либо через интернет, либо шляясь по барахолкам и специфическим лавочкам. Ювелирку, а отличить золото и серебро от пусть и качественно выполненной, но бижутерии его опыта хватало, периодически сдавал в ломбард, очень кстати располагавшийся всего в двух кварталах от дома.

Приёмщик, крупный парень с большими чуть навыкате глазами, уже начавший разменивать мышцы на жир, понимающе молчал, когда Клим поначалу, смущаясь и путаясь с непривычки, сбивчиво лопотал что-то про бабушкино наследство, кредит за учёбу и непредвиденные расходы. Однако раз на пятый, флегматично рассматривая массивный серебряный перстень, вдруг заговорил, демонстративно глядя в сторону и ни к кому конкретно не обращаясь:

– Завязывай, друг, пока не поздно.

– Чего завязывать? – не сразу понял Клим, занятый своими мыслями.

Приёмщик отложил перстень и упёрся в Клима пустым взглядом. Потом встал из-за стола, так же молча закатал рукава и вытянул напоказ руки.

– Видишь? – спросил он таким тоном, будто от созерцания бледной нездоровой кожи на сгибах локтей полагалось немедленно впасть в состояние религиозной экзальтации.

– Нет. А что я должен... – и тут до него дошло. Клим даже отшатнулся от нахлынувшего возмущения, – ты думаешь... Погоди, ты думаешь, я нарик какой-то? Обалдел?

Уголки рта приёмщика медленно стекли вниз, изобразив на лице саркастическую улыбку и крайнюю степень сомнения.

– Вот что, – твёрдо потребовал Клим, – берёшь перстень? Если да, давай деньги. Нет – плевать. Другой ломбард найду.

Сверлящие его зрачки закатились под верхнее веко, но тут же вернулись в прежнее положение. Дескать, хозяин-барин.

– Ну и чёрт с тобой, – ругнулся Клим, сгрёб со стола перстень и развернулся в сторону выхода.

– У тебя только два варианта, – неслось ему вслед, – или сядешь, или ляжешь. И скорее второе, чем первое. Знаю. Сам в последний момент соскочил. Могу порекомендовать хорошее место, там помогут. Там...

Клим лягнул ногой входную дверь, а потом изо всех сил хлопнул ей, с мстительным удовольствием отмечая, как обиженно звякнул об пол сбитый колокольчик.

В целом всё было бы не так уж и плохо, если бы не внезапные приступы безотчётного ужаса, как и видения, приходившие только по ночам.

И тогда Клим с потрясающей ясностью вспоминал: всё это обман, ложь, иллюзия, жалкая попытка спрятаться от себя самого. А на самом деле никакой он не Клим и даже не человек, а такой же одушевлённый. И придет однажды кто-то настоящий, и произнесёт те самые слова, и всё мигом закончится. Впрочем, почему придёт? Он уже здесь, за спиной, и вот сейчас, сейчас... На этом месте Клим обычно просыпался со сдавленным стоном, на негнущихся ногах, спотыкаясь и цепляясь за предметы и стены, доползал до зеркала, и, клацая зубами от сводящего с ума предчувствия, срываясь на сип, выдавливал из себя три жутких слова, готовый обратиться в чемодан, строительный кран или унитаз. Как повезёт.

Утро, как родниковой водой, начисто смывало пережитые кошмары. Но собственную сантехнику Клим всё-таки отдраил до блеска. Просто так, на всякий случай.

Дни складывались в недели, недели в месяцы. Незаметно иссяк июль. Начал показывать свой непостоянный норов август. На крыльце с каждым днём появлялось всё больше опавших листьев. Нахальная берёза-предательница топорщилась теперь из угла дома жёлтым нарисованным факелом, а в дождливые вечера в окошко комнаты заглядывала осень.

Новизна ощущений и фантасмагоричность происходившего никуда не делись, но заметно поблекли и почти перестали нервировать. Клим привыкал, и как это всегда с ним случалось, за привычкой следовала рутина.

Клим отказывался копаться в себе. Не обратился к вере, не записался к психологу, даже в запой ни разу не ушёл. Жизнь, как река, продолжала течь в заданном направлении. Просто русло её оказалось намного глубже, а формула речной воды сложнее привычного H₂O.

Вот тогда в его жизнь и ворвались Фузя и Ася. Причём, именно в такой последовательности.