От автора.

Дорогой читатель, очень прошу тебя не искать здесь скрытых смыслов, зашифрованных посланий, откровений и прочих иносказаний. Равно как не стоит тратить время на чтение между строк, поиски завуалированных подтекстов, попытки уловить тонкий намёк или разгадывание тайного послания. Поверь, дорогой читатель, ничего этого здесь нет. Честное-пречестное слово. Сигара это просто сигара, в тёмную комнату не забегала чёрная кошка, Эзоп не набивался в соавторы, а та история, что ты, как я искренне надеюсь, всё-таки прочтёшь, вымышленна от начала и до конца.

Но если, я повторюсь, если, дорогой читатель, несмотря на все мои предостережения, ты всё же споткнёшься о некий, случайно оброненный автором подводный камень – будь добр, оставь его себе. А в автора не бросай. Ему и так немало досталось от героев повествования.

***

Глава 1

«Всякая вещь в глубине своей антропоморфна».

Жан Бодрийар,

французский философ, социолог, литературовед и переводчик.

Ночью снова обещали мокрый снег и снова не угадали.

Вместо снега моросил дождь. Мелкий, холодный, декабрьский. Само собой мокрый.

Клим непроизвольно поёжился, шмыгнул носом, потуже затянул завязки на капюшоне и быстро перебежал через дорогу. Остановился.

Октет светофоров, подобно сторожевым башням, обозначавший границы перекрёстка, мерно и безучастно мигал жёлтым. На вывеске аптеки в доме напротив не горела буква Т. Зато круглосуточный магазинчик наискосок твёрдо верил, что в сутках 24 часа.

– Фузя, – вполголоса позвал собаку Клим.

Ответом был пренебрежительный фырк и промельк скрученного колечком хвоста за ближайшим деревом.

– Ладно, – предупредил Клим, неспешно осматриваясь, – застрянешь в кустах, как в прошлый раз, меня не зови.

Делившая проспект пополам аллея одинаково плавно забирала вверх в обе стороны, а падающая с неба морось, ветви деревьев и тусклый свет фонарей, чем дальше, тем больше смазывали перспективу, отчего казалось, что серая полоска асфальта вдали растворяется в таком же сером неуютном небе. И если пойдёшь по этой полоске, непременно и сам растаешь, растворишься, потеряешь и цвет, и форму, и направление.

Кстати, о направлении. Клим встряхнулся, оттёр мокрое лицо ладонью.

– Нам направо. Да, точно направо. Ну, пошли, что ли.

И он пошёл, осторожно и неторопливо, зорко всматриваясь в размытые очертания кустов и деревьев по обе стороны. При таком освещении да в такую погоду пропустить цель было проще простого.

Клим миновал следующий перекрёсток, затем ещё один. Безрезультатно. Цели не было.

От напряжения и недосыпа начинали слезиться глаза. Или это дождь. Проклятый дождь. Толстовка промокла насквозь, в кроссовках хлюпало. Клим в сотый раз обругал себя за легкомысленность в одежде, когда напротив притормозил автомобиль ППС.

Коротко вякнула сирена, окно со стороны водителя многозначительно приопустилось.

– Вас ещё не хватало, – сквозь зубы выругался Клим, признавая, что пэпээсников понять как раз можно. Бесцельно бредущий в два часа ночи по пустой аллее человек с верёвкой в руках, как минимум, привлекал внимание, а как максимум… – нашли, блин, маньяка.

Приняв вид безобидный и глуповатый, Клим демонстративно подтянул капюшон, приветственно помахал приоткрытому окну поводком, пару раз хлопнул себя ладонью по бедру и завертел головой, нарочито громко и нетерпеливо выкрикивая:

– Шарик, Шарик! Да, Шарик, чтоб тебя!

Получилось ужас, как фальшиво, но то ли сие представление пэпээсников вполне удовлетворило, то ли им просто не хотелось выбираться из тёплого и сухого в холодное и мокрое. Снова вякнув сиреной, полицейские чинно отбыли восвояси.

Клим облегчённо выдохнул. По асфальту процокали когти, к ноге прижался тёплый бок.

– Раньше не мог выйти, Фузя? Стою тут дурака изображаю, а он нет, чтобы помочь, – высказал псу Клим, провожая автомобиль взглядом. И только тут наконец разглядел искомое.

Справа в неровном тёмном круге мокрого снега спиной к нему стоял человек. Высокий, несмотря на бросающуюся в глаза почти гротескную сутулость, и худой. Худобу не в силах был скрыть даже двубортный асфальтового цвета плащ. Плечи торчали острыми углами, безвольно болтался на вытянутых петлях широкий ремень, полы плаща, отяжелевшие от дождя и снега, чуть заметно колыхались, приоткрывая тощие ноги в потертых джинсах. Обуви на ногах не было. Перед Климом промозглой декабрьской ночью по щиколотку в снегу стоял босой человек и, кажется, не испытывал по этому поводу ни малейшего неудобства.

Клим в третий раз сверху донизу процарапал взглядом долговязую фигуру, убеждаясь, что ничего не упустил. Сегодня острой необходимости в столь дотошной проверке не было, однако с месяц назад именно такая, кажущаяся излишней предосторожность, уберегла Клима от тяжёлой травмы, а то и увечья. Правый бок до сих пор саднило, хотя огромный на полтуловища синяк, сейчас только слабо желтел на бледной коже.

– Тээкс, – протянул Клим больше для себя, чем желая привлечь внимание.

Но худощавый услышал. Острые плечи поднялись и опустились, обозначив надсадный вздох. Босые ноги переступили с места на место. А потом человек обернулся.

В этом движении не было ничего жуткого, ничего угрожающего, только обычное человеческое. И тем не менее Клим непроизвольно сделал шаг назад, а Фузю будто ветром сдуло.

Понадобилось несколько секунд, чтобы, пропустив через себя ударную волну безысходной тоски, Клим смог рассмотреть лицо стоящего перед ним существа.

Зажатое корсетом поднятого воротника, узкое и бледное, оно напоминало карандашный рисунок, замерший на полпути от наброска до эскиза. Прямые, уверенно выведенные линии бровей и носа, одним быстрым штрихом обозначенная узкая чёрточка рта, почти не прописанный подбородок. И всё это в обрамлении длинных, сейчас слипшихся от дождя чёрных волос. И только глаза были совершенно живые и мягко светились недоумением и немым вопросом.

– Вещь, – начал было Клим, но его перебили.

– Здесь очень темно, – неожиданно глубоким голосом печально произнесло существо, – скажите, молодой человек, отчего здесь так темно?

– Сейчас будет светлее, – успокоил его Клим, набрал в грудь воздуху и приказал. – Вещь, в себя!

Существо, притворявшееся человеком, вздрогнуло, наклонилось, чуть подавшись вперёд, и бросило на Клима полный детской обиды взгляд.

Как обычно, с лёгким хлопком лопнул невидимы пузырь, а в лицо дунуло тёплым и пряным. И как всегда, Клим, не сдержавшись, чихнул.

– Давай, разгорайся уже! Вам недавно лампы меняли, сам видел, – задрав голову и пританцовывая от холода, ворчал он минуту спустя.

Фонарь, такой же, как и десятки других в аллее, какое-то время боязливо мерцал, не решаясь светить в полную силу, затем вспыхнул и успокоился.

– Ну, другое же дело! – Клим одобряюще погладил витой столб. – А то темно, темно! Светить всегда, светить везде.

За спиной коротко и тревожно тявкнули, на плечо легла невесомая рука и совсем близко, почти в самое ухо эхом прозвучало:

– Молодой человек, отчего здесь так темно?

– Вот ведь черт! – выругался Клим, извернулся и быстро и громко отчеканил прямо в грустные глаза на нарисованном лице:

– Вещь, в себя!

Второй фонарь вспыхнул сразу, не капризничая и не заставляя себя уговаривать.

– Молодец, – похвалил его Клим. Поискал глазами Фузю, не нашел и позвал. – Эй, домой пошли, помощничек.

Мопс осторожно высунул из кустов морду, подозрительно огляделся, выбрался весь и принялся старательно отряхиваться, отчего колечко хвоста развернулось и снова свернулось.

– А что не так-то? – голосе Фузи отчётливо слышались нотки неподдельного возмущения. – Чем ты, собственно говоря, недоволен?

– Я чем недоволен? – переспросил Клим немного резче, чем следовало. Нервное напряжение не отпускало, и очень хотелось поругаться. – Почему не предупредил, что одушевлённых двое?

– Я и предупредил, – Фузя семенил рядом и раскаиваться не собирался, – я залаял.

– Залаял? – нервно хмыкнул Клим. – Тявкнул вполголоса из кустов. А мог бы и сказать.

– Что ты на меня бочку катишь? – не выдержал Фузя. – Я, знаешь ли, в твои сны не заглядываю. Это не я, это ты должен знать точно и в деталях, сколько будет одушевлённых.

Клим открыл было рот, но ничего не ответил. А что тут ответишь, если, по сути, пёс прав?

Клим действительно видел во сне двух. Его сбило с толку их абсолютное сходство. И он закономерно решил, что один и тот же сон видел дважды. Такое бывало. Редко, но бывало.

– Ладно, проехали, – сказал он примирительно.

– Что значит, проехали? А извиниться? – напомнил Фузя.

– Вот ещё. Обойдёшься.

– Не любишь ты меня, – страдальчески заметил Фузя, когда они заходили в дом, – не любишь и не ценишь. Вот Ася меня любит, а ты нет. Горько это.

– Конечно, – в тон ему подхватил Клим, – я у нас плохой, Ася хорошая, а ты так вообще идеален.

– Ага, признал всё-таки, – удовлетворённо констатировал Фузя и изобразил на морде неподражаемую собачью улыбку.