Глава 15

«В жизни каждого человека бывают минуты,

когда для него как будто бы рушится мир.

Это называется отчаянием.

Душа в этот час полна падающих звёзд».

Виктор Гюго,

французский писатель, поэт, драматург,

одна из ключевых фигур французского романтизма.

Егора Клим заприметил издали. Тот топтался у кофейного ларька, грея руки о большой ярко-оранжевый стакан, сейчас чуть ли не единственное цветное пятно в окружающем мире. У Клима мелькнула мысль перейти на другую сторону дороги, но ноги упрямо несли по прямой, да и Егор, заметив его приближение, без сожаления швырнул стакан в урну, коротко махнул рукой и шагнул навстречу. Клим прошёл мимо, не сбавляя шага и не отвечая на молчаливое приветствие. Егор поджал губы и зашагал рядом, подстраиваясь и, видимо, не решаясь заговорить первым. Пятнадцать шагов. Двадцать.

– Где тебя так? На свалке копался? – полусочувственно-полунасмешливо наконец поинтересовался он.

Клим остановился так резко, что Егор от неожиданности по инерции проскочил немного вперед, остановился и знакомо осклабился.

– Чего тебе? – зло спросил Клим, и не собираясь скрывать раздражение.

Егор пожевал губами, демонстративно глядя воспалёнными глазами куда-то в сторону, затем сказал, как одолжение сделал.

– Ты про бабку свою спрашивал.

Клим насторожился.

– Я всё думал, рассказывать тебе или нет, – вальяжно протянул Егор, – решил, что расскажу.

– Ну? – повторил Клим. – Дальше что?

– А то, – теперь Егор смотрел Климу прямо в глаза, – то, что по молодости бабка твоя нехило так согрешила. Спуталась с одним самозванцем.

– Одушевлённым? – уточнил Клим.

– Если тебе так больше нравится, – Егор неприязненно поморщился.

– Погоди, погоди, – теперь уже Клим жаждал продолжения, – что значит спуталась?

– Да то и значит, – скабрёзно усмехнулся Егор, – маленький, что ли? Влюбилась она в него, а потом вовсе залетела.

– Что? – Клима словно кипятком ошпарили.

– Да-да, правильно ты всё понял. Похоже, бабулька твоя фантазировала себе большую неземную любовь и долгожданное женское счастье. Дура. Бабы они такие.

Клим скрипнул зубами, но сдержался.

– Дальше, – потребовал он.

– Нет повести печальнее на свете, чем повесть о возлюбленном предмете, – дурашливо продекламировал Егор, – дальше ожидаемо. Уж не знаю, что там между ними произошло… Может, характерами не сошлись, а может, самозванцу нафиг не упёрлись наметившиеся в ближайшей перспективе всякие пелёнки-распашонки и вечно орущие ссущиеся младенцы, а то и Танюша передумала заводить себе мужика, но скандал, похоже, вышел знатный, и в итоге отправила твоя бабка своего бывшего возлюбленного туда, где ему и место. Конец истории. Амба. Гудбай, май лав, гудбай. Как говориться, nothing personal, just business.

– Врёшь, – не поверил Клим.

Егор равнодушно пожал плечами.

– Зачем? – устало сказал он.

– Сам-то откуда?

Егор коротко хохотнул.

– Она и рассказала.

– Баба Таня? Тебе? С чего быть?

– Да так, к слову пришлось, – уклончиво протянул Егор и развел руки, – сознаюсь, знавал я твою бабку, захаживал к ней иногда, так, поболтать о том, о сём. Вот месяца за два до смерти она эту историю и поведала. Если мне не веришь, покопайся дома в ее вещах. Она, вроде, дневник вела или учётную книжку, я не уловил.

– Что тебе от неё было нужно? – задал вопрос Клим. В бескорыстное стремление Егора скрасить последние дни одинокой старушки он не верил ни на грош.

Тот помялся, но нехотя ответил.

– Было у меня одно дело. Просьба. Рассчитывал на её помощь.

– И?

– Отказала, – сказал, как сплюнул.

Клим постоял ещё, ожидая продолжения или подробностей, не дождался и повернул к дому.

– А ведь у неё хватило духу исправить собственную ошибку, – донеслось ему вслед, – у тебя, Клим, как? Хватит?

Фузя сидел на ступеньках крыльца и ловил языком снежинки.

– Где Ася? – сходу спросил Клим, распахивая дверь.

– Нет ее, в магазин пошла, – ответил пёс, принюхался и скорчил моську. – Ты воняешь. Кого на тебя стошнило?

Клим скинул куртку.

– Опять Егора встретил, – сообщил он, хмурясь, – шляется тут недалеко. Неспокойно мне как-то.

– Понял, шеф, – Фузя с готовностью мотнул головой, подскочил и оскалился, – сгоняю за Асей. Если что, отгрызу этому упырю нос.

Клим молча кивнул.

На самом деле девушке ничего не угрожало. Получи Егор заказ на Асю, у них с Климом состоялся бы совсем другой разговор.

Зато из головы никак не выходили слова про дневник и странного одушевлённого, из-за которого, если верить Егору, баба Таня чуть не погибла. Клим зашёл в свою комнату, остановился посредине и задумчиво огляделся. Итак, бабушка, где ты спрятала свои тайны? Первым под раздачу попал старый письменный стол, когда-то ярко-коричневый, с покрытой лаком столешницей, а теперь выцветший, грязно-бежевый, грустно взирающий на Клима серыми потёртостями. Клим вытащил ящики, вытряхнул хлам и мусор, простучал на предмет второго дна, заглянул под столешницу и даже отодвинул стол от стены. Не то.

Массивный платяной шкаф, ровесник стола, тоже был изучен, измерен, простукан и признан негодным для роли тайника. Следом из воображаемого списка выбыли стены – подозрительных углублений и отслаивавшихся обоев не обнаружено не было, и пол. Доски оказались приколочены на совесть, и как Клим не пыжился, как не пыхтел, вытащить хоть один гвоздь за торчащую шляпку у него не получилось. А вот деревянный подоконник поддался с третьей попытки, явив взгляду узкое заполненное сгнившими опилками пространство и тушку давно почившего таракана. Клим поскрёб пальцами щетину на подбородке, вышел в коридор, остановился напротив двери в комнату Аси.

Там тоже стоял шкаф, только книжный. Куда изящнее своего собрата и со стеклянными дверцами. Клим заглянул в него только однажды, кажется, на второй день пребывания в доме. Провел пальцами по корешкам знакомых с детства книг, вдохнул запах старой бумаги и бабушкиных духов и закрыл.

Он посмотрел на часы. Прошло уже минут двадцать, а Ася с Фузей так и не вернулись. Клим потоптался на месте в сомнении и раздумьях ещё с полминуты, чертыхнулся и потянул за ручку.

Шкаф стоял там же, где и последние лет тридцать, справа от двери. Так-с... Разноцветные и разноформатные сборники классиков, как неотъемлемая примета времени, серия иностранных детективов, несколько альманахов «На суше и на море», детские книжки.

Баба Таня никогда не читала Климу вслух, но к каждому приезду на столе или на кровати, сложенные аккуратной стопочкой, его ждали новые книги, и как-то само собой выходило, что в общем-то не любивший читать Клим, без наставлений и увещеваний к концу лета незаметно для себя проглатывал их все. Он бережно перебрал содержимое полок, возвращая каждую книгу на прежнее заслуженное годами место. Ничего. Клим приподнялся на носочках. Изящный шкаф венчала уродливая, на скорую руку сколоченная антресоль, настолько же неуместная здесь, насколько может быть неуместным мотоциклетный шлем на голове балерины на сцене Большого театра.

Там, на антресоли, баба Таня хранила журналы и вырезки. Клим подвинул стул, вскарабкался на него, ловя шаткое равновесие, и потянул на себя скрипнувшие заржавевшими петлями створки. Как он и помнил с детства, всё пространство внутри заполняли стоявшие ровными рядами, местами потрёпанные, местами сохранившие приличный вид и цвет пухлые картонные папки, перевязанные распушившимися на концах тесёмками. Клим пробегал взглядом от одной трафаретной надписи к другой, чувствуя, как тает последняя почти призрачная надежда. «Крестьянка», «Работница», «Бурда моден», все с обязательным указанием года выхода.

Внутри росло глухое раздражение. Из чего он вообще взял, что что-то найдёт? Скорее всего, бабушка, если и вела какие-то записи, то давным-давно выбросила их или сдала в макулатуру. А то и вовсе не было никакого дневника. Как-то не вязался образ немногословный и скупой на проявление чувств бабы Тани с привычкой запечатлевать на бумаге прожитые дни. А Егор, что ж, Егор мог и насочинять, с него станется. Клим наугад вытащил папку с надписью «Работница 1970-75-й». Две соседние покачнулись и с тихим шёпотом завалились на бок, выдохнув в лицо небольшое облачко густой пыли. В носу сразу засвербело так сильно и резко, что Клим, не сдержавшись, чихнул, потерял равновесие и вцепился пальцами в створку, стараясь удержаться на хлипком качающемся стуле и не сверзиться. Папка выскользнула из рук и с глухим стуком шлёпнулась на пол. Картон в местах крепления тесёмок лопнул, а по половицам аккуратным веером рассыпались совсем не журналы пятидесятилетней давности.

Чувствуя, как заколотилось сердце, Клим какое-то время молча сверху рассматривал одинаковые серые тетради бухучёта, затем заставил себя спуститься, сел, прислонившись спиной к шкафу, и с жадным нетерпением и затаённым страхом взял в руки ближайшую к себе тетрадь, чтобы сразу поверить – Егор не врал.

Честно сказать, дневники бабы Тани и в самом деле напоминали ведомости учёта. Почерк аккуратный, разборчивый, с лёгким наклоном влево. Правда, записи почти всегда велись карандашом, так что в некоторых местах оказались почти нечитаемы, оставляя предостаточно места для догадок и размышлений. Судя по манере изложения, баба Таня отнюдь не собиралась писать мемуары или оставлять инструкции для потомков. Будучи по природе человеком дотошным и ответственным, она методично фиксировала каждый случай, старательно избегая рассуждений или личных оценок со своей стороны. Так некоторые ведут дневник наблюдения за природой – день за днём, год за годом, строго научно, объективно и обезличенно.

«2 марта.

Парк у пруда. Мужчина. Прошло без осложнений.

5 марта.

Ночь. Район телевышки. Мужчина. Без осложнений.

6 марта.

Недалеко от детского сада. Девочка. Без осложнений. Красивая.

14 марта.

Цирк. Женщина. Сложно. Много людей. Пришлось ждать антракта. Туалет.»

Клим дрожащими от волнения пальцами быстро перелистал несколько страниц.

«1 мая.

Демонстрация. Колонна машиностроительного завода. Статный старик в шляпе. Держал транспарант. Всю дорогу на виду. Получилось, когда наши колонны оказались рядом на площади. Уронила транспарант.

4 мая.

Пригородная платформа. Пожилой мужчина, похожий на Зиновия Гердта. Сказал, что ждёт уже третий день. Без осложнений.

10 мая.

Набережная у Вечного огня. Девчушка. Одета, как старшеклассница довоенной поры. Испуганная и растерянная. Успокоила. Без осложнений.

12 мая.

Очередь в магазине. Женщина средних лет, ухоженная, в дорогой шубе. У нас такую не купишь. Устроила скандал, требовала позвать приказчика, кричала, что её муж товарищ министра. Приехала милиция. Плохо.

15 мая.

Очень сильный приступ. Увезли на скорой. Соседка, сердобольная Ленка, блажила что-то про эпилепсию. Уж лучше бы так. Сегодня выписали, отлеживаюсь дома.

17 мая.

Ездила за город. Совхоз «Белогорский». Перелесок. Еле нашла. Сидели на поляне, разговаривали. Очень интересный человек (зачеркнуто). Попросил разрешения до заката. Разрешила. Подарил мне букет их первоцветок. Без осложнений, хотя страшно.

21 мая.

Две кофты и свитер продала девочкам на работе. Недорого. Сказала, что связала сама. Патефон отнесла в краеведческий музей. Очень переживаю за золото (зачёркнуто). Уже накопилось три полных молочных пакета. Куда их?

22 мая.

Решилась и выбросила в реку вместе с пакетами. Так спокойнее. Пусть найдёт тот, кому нужнее.

30 мая.

Областная библиотека. Читальный зал. Записалась. Просидела часа четыре. Студент, года двадцать два - двадцать три. Весёлый, жизнерадостный, улыбка до ушей. Меня не почувствовал. Догнала в пустом коридоре, без осложнений.»

Хлопнула входная дверь, зашуршали пакеты, зацокал по полу когтями Фузя.

– Ася! – крикнул Клим, не отрываясь от записей.

Ася вошла в комнату, остановилась на пороге, заметив беспорядок, чуть заметно приподняла левую бровь.

– Что-то случилось, Клим?

Он поднял на неё полуосмысленный взгляд и после недолгого раздумья спросил.

– Ты меня чувствуешь?

– В каком смысле? – теперь брови девушки почти сомкнулись на переносице.

– В том самом, – безжалостно подсказал Клим, – как естественного врага.

Ася присела рядом и коснулась его руки, с беспокойством заглядывая в лицо.

– Почему врага? Что случилось, Клим? Ты меня пугаешь.

Испуганной она не выглядела, скорее встревоженной.

С ними обоими сейчас, в этот самый миг, что-то происходило. Одновременно глубоко личное и слишком огромное, трудноуловимое, как прикосновение ветра к мокрой коже. Тонкий лёд взаимного приятия, что поддерживал их обоих последние месяцы, задрожал, скрипнул трещинами в одних местах, выгнулся буграми в других, грозя разверзнуться и поглотить или напротив сковать прозрачным панцирем. Он, лёд, ещё не решил. Он присматривался и прислушивался.

– Извини, – Клим сбавил тон и постарался, как мог, смягчить вопрос, – что ты чувствуешь, находясь рядом со мной?

На этот раз Ася его поняла и ответила сразу и без раздумий.

– Лёгкое покалывание по всему телу. Такое бывает, когда отлежишь руку. На других одушевлённых организм отзывается очень похоже. Есть нюансы, – она чуть помедлила, – но они тебе ни к чему.

– Мешает?

Клим с неприятным для себя удивлением отметил, что никогда раньше не задавался подобными вопросами. Ася пожала плечами, но взгляд её потеплел.

– Да нет. Оно уходит, это чувство. Если постоянно находиться близко друг к другу, оно уходит. Иногда это даже приятно.

– Прямо система «свой-чужой», – заметил Клим, ни к кому конкретно не обращаясь.

Он просматривал уже третью тетрадь, по диагонали пробегая страницу за страницей. Мелькали, сливаясь в бесконечном хороводе, дни, месяцы, скупые описания мест и обстоятельств, по-деловому точные и ёмкие.

– Помнишь, в день нашего знакомства, – тихо произнесла Ася, – ты спросил, не боюсь ли я тебя?

Клим оторвался от записей, задумался, припоминая, и утвердительно кивнул.

– Я тогда отшутилась, – продолжила девушка, – сказала, что ты добрый. Это правда, но не вся. Главное заключается в том, что ни тогда, ни сейчас я не чувствовала и не чувствую в тебе холода. Больше того, знаю, что никогда его в тебе не почувствую.

– Холода? – Клим непонятливо нахмурился. – Причём здесь холод?

Ася прислонилась к стене, подобралась, обхватив колени руками, устало прикрыла глаза.

– Безжизненный холод. Не температура тела или окружающей среды. Другое. Цепкое, пронизывающее, заставляющее тебя цепенеть, отдавать жизненные силы и снова становиться беспомощной мёртвой вещью.

В груди у Клима неприятно кольнуло.

– В Егоре ты такое чувствуешь? – насторожился он. – Есть в нём этот холод?

Ася прикусила губу и уверенно помотала головой.

– Нет, с ним иначе. Он, знаешь, – она на секунду умолкла, размышляя, – он весь, как нарыв. С виду сильный, уверенный, нагловатый даже. А внутри всё болит.

– Да-да, – недобро ухмыльнулся Клим, – знаю я, что у него болит. Страдалец, блин.

Он отложил очередную тетрадь, взялся за следующую, открыл первую страницу.

– Хотя страшно представить, что будет со мной лет этак через десять, если не... – вполголоса сам себе проговорил он и вдруг замер, наткнувшись на выведенное аккуратным бабкиным почерком собственное имя.

Ася, заметив, как мигом изменилось и побледнело его лицо, встрепенулась, что-то взволнованно заговорила, но Клим её не слышал. Он лихорадочно перелистывал страницы, пропуская сухие строки рутинных заказов, и жадно впиваясь взглядом в те, где проскакивало имя.

«6 июля.

Вечер. Кинотеатр «Октябрь». Старушка. Без осложнений. Ливень, как из ведра, вымокла насквозь, спряталась под деревом. Рядом оказался мужчина, вызвался проводить до дома. Сказал, что у него зонт. Назвался Климом, согласилась.

9 июля.

Центральная площадь. Очень долго ждала у фонтана. Женщина, наверное, ровесница, расплакалась. Без осложнений. По дороге домой встретила Клима. Поболтали. Пригласил в кино. Наверное, пойду.

20 июля.

Дом культуры нашего комбината. Подсобка. С трудом проникла. Наплела заведующий с три короба. Мужчина. Только что обращённый или дурачок. Совсем ничего не понимает, даже не говорит. Без осложнений. Завтра идем с Климом в парк кататься на чёртовом колесе. Он хороший. Правда, о себе рассказывает мало. Только то, что сирота и в нашем городе недавно. Думаю, попросить у Лены платье. То, жёлтое. Она всё равно не носит, а я перекрою и в самый раз.

31 августа.

Предложила Климу переехать ко мне. У меня две комнаты, зачем ему в общаге теснится. Долго отказывался, чуть не поругались. Уговорила.

19 октября.

Клим сегодня признался. Вечером постучался ко мне, глаза прячет, сам не свой. Сел напротив, ладони зажал меж коленей, сгорбился весь. Не могу, говорит, Таня больше тебе врать. Так, мол, и так. Смешно. Будто я сама не догадывалась. С девятнадцати лет с этим живу, уж кое-чему научилась. Жалко его и страшно за наше будущее.

29 октября.

Муторно мне. Сердце не на месте. Всю ночь проворочалась, утром решила сходить в церковь. Взяла отгул, чтобы днём, пока народ на работе. Долго стояла у входа, что делать, что говорить, не знаю, не научена. Потом думаю, будь как будет. Очередь выстояла, бабки одни, а поп моложавый, и голос такой, никакие колокола не нужны. Вроде выслушал меня. Это, говорит, не ко мне, это к врачу. А ежели к врачу не хочешь, знай, креститься тебе надобно. Бесы тебя во искушение вводят. Велел бесов гнать, креститься и гнать. Солидный такой, брови супит, басит, а глаза, ровно, мимо меня смотрят, ровно, ищут чего-то. Поблагодарила я, вышла, и тут смех меня разобрал. Иду по улице и хохочу в голос. В бесов-то я не верю, а вещи в человеческом обличии – вот они. Это что же, выходит, я вещегон?

5 декабря.

Вроде и живота пока не видно, и одежду стараюсь носить посвободнее, а бабы на работе уже шушукаются. Противно. И поженились бы, да как? У Клима ни паспорта, ни свидетельства о рождении, ни справки какой-нибудь завалящей. На днях вспомнила, как читала однажды в газете про женщину, что память потеряла и все документы. Родственников так и не нашли, по объявлениям никто из знакомых не отозвался, но документы новые ей всё-таки выдали. Попробовать что ли?

7 декабря.

Сегодня Клим ходил вместе со мной. Одну не отпустил, упёрся и всё тут. И ведь, как чувствовал. Там паренёк был лет шестнадцати. Смотрел, как волчонок, и нож в руке. Клим его на себя отвлёк. Сама бы я не справилась. А позже, уже дома меня накрыло. Как представлю, что кто-то вот так же к Климу подходит, так дыхание перехватывает и ноги отнимаются. Подумать только, сколько лет я с этим живу, а похожего на себя так ни разу и не встретила. Неужели на весь город я такая одна? Хорошо, если так. Господи, о чём я? Вдруг самой?

13 декабря.

Я знаю, как быть с Климом. Надеюсь, получится. Очень надеюсь.

Без даты.

Его больше нет. Уже не реву, все выплакала. Не смогла выстрадать, остаётся страдать. Климу я нарочно ничего не стала объяснять, знала, что не согласится. Решила, справлюсь сама, даже попросила его съехать от меня дня на два, наплела про визит суровых родственников. Бестолку, он всё равно что-то заподозрил, вернулся в самый разгар, ругался, кричал, говорил, что это подло, что нельзя быть избирательно милосердным, что я погублю нас обоих, и всё рвался вызвать скорую. Глупенький. Как будто она поможет. Я держалась, сколько хватало сил. А Клим упал на колени, обнял, и очень тихо с мольбой в голосе попросил: «Ради ребенка, Таня.» Мне уже туман глаза застит, ни слова произнести не могу, а он снова: «Ради ребенка, Таня, прошу тебя!»

Помню, что закричала и потеряла сознание.»

Клим медленно отложил тетрадь и какое-то время неподвижно сидел, вперив невидящий взгляд в пустоту. Затем нашарил в кармане телефон и набрал номер отца.

– Пап, – спросил он, не отвлекаясь на приветствие, когда гудки сменились бодрым: «Привет, сын!», – пап, меня в честь деда назвали, правильно? Того, что пропал без вести в семидесятых?