Глава 14

«Мы не видим вещи такими, какие они есть,

мы видим вещи такими, какие мы есть».

Анаис Нин,

франко-кубино-американская писательница, эссеист, прозаик.

Тащиться за город да в промозглом декабре, да после почти недели затишья и долгожданного безмятежного безделья, Климу не хотелось до зубовного скрежета. Но поступивший заказ, судя по всему, был из категории сверхважных и сверхобязательных, иначе не объяснить, почему Клим успел проснуться, умыться, позавтракать и даже пару раз походя пнуть небольшую груду оплатных вещей, что скопилась за последнее время, но образ увиденного во сне одушевлённого так и стоял перед его мысленным взором, и не думая тускнеть, а напротив, становясь всё выпуклее и омерзительнее.

Это крупное, одутловато-грушеобразное лицо с маленькими бегающими глазками, коротким распухшим носом и постоянно приоткрытыми отталкивающе лоснящимися пухлыми губами в обрамлении свисавших ниже подбородка неопрятных брылей преследовало Клима с упорством варана, что удачно цапнул жертву и теперь терпеливо ждёт, когда та издохнет.

Кроме лица и дугообразной надвратной надписи «ДОЛ «Заречные увалы» иных исходных данных Климу не сообщили. Что ж, интернет в помощь, и вот Клим уже морщит лоб, придирчиво изучая выложенные в сети карты, схемы и фотографии, и прикидывая, где, когда и как он будет проникать на пусть и чисто символически, но всё же охраняемую территорию бывшего пионерского лагеря. Один. В декабре.

Пока суть да дело, сами собой нарисовались обстоятельства, вынудившие Клима то и дело переносить время выезда.

Сперва занемог Фузя. Мопс лежал тушкой посередь кухни, стенал и слабым голосом умолял хоть изредка навещать его одинокую могилу.

Клим, по-дилетантски собрав анамнез, пришёл к заключению, что некоторым нужно меньше жрать, это банальное несварение и сегодня никто не умрёт. Тем не менее пёс продолжал пребывать в уверенности, что его сглазили и прокляли, а на прямой вопрос, кто посмел посягнуть, отвечал туманно, уклончиво с многозначительным закатыванием глаз.

Тогда Клим откопал в аптечке активированный уголь и попробовал запихнуть таблетки Фузе в пасть. Фузя брезгливо выплюнул лекарство и выкатил целый список, из которого Клим понял и запомнил только эспумизан, свежее парное молоко и шашлык.

Немного обалдевший от такого райдера Клим пригрозил клизмой. Фузя заявил, что это низко, с мученическим видом сжевал одну таблетку и нехотя признал, что теперь ему гораздо лучше.

Не успел Клим убрать аптечку на место, как из туалета раздался громкий свист, два выстрела и ничего хорошего не предвещающее шипение. Клим с Фузей переглянулись и, не сговариваясь, бросились к источнику звука. Открывшийся их взору локальный коммунальный апокалипсис Фузю привёл в сдержанный восторг, а вот у Клима вызвал чувства весьма противоречивые. И то сказать, подобного безудержного буйства бьющих во все стороны струй, он не видал со времён посещения фонтанов Петергофа.

Был жаркий июльский день, Климу не исполнилось ещё и семи, они с родителями неспешно прогуливались от фонтана к фонтану, и маленький Клим заливался счастливым смехом каждый раз, когда своенравный балтийский ветерок подхватывал облачко микроскопических брызг и играючи бросал мальчику в лицо. Мда.

Клим обречённо вздохнул и шагнул внутрь. Старая бугристая от множества слоёв краски, вся в шрамах и нашлёпках сварки труба, по всей видимости, именно сегодня решила уйти на покой, отметив это событие заключительным водным фейерверком. Клим опустился на колени, рефлекторно, благо вода была холодная, прижал ладони к двум прорехам, и тут же тугая струя из соседнего отверстия ударила ему в глаз, а унитаз угрожающе забулькал. Клим ругнулся и разжал руки.

– Ладно, пойдём долгим путём, – сказал он трубе.

Минута ушла на то, чтобы найти перекрывающий воду вентиль, ещё пара минут на поиски подобия рычага, которым этот вентиль можно было бы закрутить. Справившись, Клим уселся прямо в лужу и огляделся: на полу хлюпало, с потолка капало, со стен стекало. Заглянул Фузя, критически оценил масштаб спасательных работ, пожелал удачи и скрылся в комнате.

Не очень искренне поблагодарив судьбу за то, что из трубы хлестал не кипяток, дом не превратился в сауну, а сам он в варёного рака, Клим вытерся, переоделся и потопал в магазин, откуда вернулся с новеньким разводным ключом, холодной сваркой и целым набором хомутов и хомутиков.

Приведение пострадавшей трубы в относительно благообразное состояние заняло ещё часа полтора и потребовало гибкости уровня а-ля Гуттаперчевый Мальчик. Теперь у Клима болели руки, ноги, шея, спина и почему-то копчик. Пока он корячился, закручиваясь морским узлом, заскучавший в одиночестве мопс сидел рядом на тумбочке и с видом заправского сантехника периодически давал ценные, по его мнению, указания, за что и был трижды от души послан и дважды бит по заднице мокрой тряпкой. А вот присутствовать при торжественном открытии вентиля Фузя решительно отказался, и запуск системы Клим в буквальном смысле провернул в одиночестве. И неожиданно испытал лёгкий прилив гордости, когда злосчастная труба, дёрнувшись для порядка, смирилась и даже перестала дребезжать.

Клим уже заканчивал уборку, когда вернулась Ася, шумная и возбуждённая, и привела с собой Марину, тоже шумную и возбуждённую.

– У нас завтра съёмка в стиле мистический хоррор, – пояснила девушка, быстро чмокнув Клима в щёку холодными губами, – представляешь, весь город объездили в поисках подходящей локации, а потом я вспомнила про этот дом. Ты ведь не будешь против?

Клим был не против.

Ася тут же утащила Марину на второй этаж, они долго и азартно обсуждали, где разместить камеру, как выставить свет и какие декорации для усиления эффекта привезти из мастерской.

– Неплохо, совсем неплохо, – вынесла вердикт Марина, осторожно спускаясь по узкой скрипучей лестнице, – то, что надо. Дом и сам по себе жутковат, а требуемую атмосферу мы добавим. Думаю, сессия выйдет просто бомба. Так что, чайком угостишь на дорожку?

– И ничуть ты не жутковатый, – вполголоса примирительно пробормотал Клим, ласково проводя ладонью по шероховатой стене, – просто старый. Старый и мудрый.

Он лениво, без аппетита, поужинал остатками вчерашнего обеда, прислушиваясь к голосам в комнате Аси, решил, что на ночь, глядя ехать никуда не стоит, умылся и завалился спать.

Спалось Климу плохо.

Сперва снилось, что залатанная труба обернулась анакондой и теперь ползёт к нему, собираясь задушить в объятиях в знак признательности за оказанную помощь. Потом её вытеснило противное, одутловатое лицо, нависавшее над ним спящим. Под утро заломило кости, а после и вовсе левую ногу свело судорогой. Так что к огромному облегчению выпав из ночного кошмара в шесть утра, Клим ещё с полчаса повалялся, отдуваясь и разминая скрюченную конечность и побрёл собираться.

Есть не хотелось совершенно. Клим с кислой физиономией заставил себя проглотить два простеньких бутерброда, запил сильно сладким чаем, подумал и прихватил всё-таки с собой шоколадный батончик. Оделся, прислушался. В доме царила тишина, только Фузя нет-нет всхрапывал, перекатываясь с боку на бок. За окном дремала совсем не зимняя предутренняя тьма, лишь изредка нарушаемая всполохами фар проезжавших по соседней улице машин.

Клим вздохнул, нашёл в телефоне приложение и вызвал такси, не особо, впрочем, надеясь на результат. Когда минуло не меньше десяти минут, и он, вполголоса костеря и погоду, и заказ, и судьбу свою горькую уже отчаялся и настроился топать до автовокзала, телефон ожил и знакомо тренькнул.

– К обеду вернусь, наверное, – пообещал Клим спящему дому, закинул за спину рюкзачок, нахохлился и вышел в мокрый холодный сумрак.

В машине оказалось тепло, уютно, а ещё пахло пряной и терпкой чистотой.

– Какой у вас необычный аромат, – обратился Клим к водителю, глазами указав на болтающийся под зеркалом аккуратный мешочек, вышитый не то рунами, не то просто фольклорными узорами.

– Заметил, да? – готовностью отозвался тот, и его лицо осветилось искренней улыбкой. – Все замечают. Нравится?

Клим чуть подался вперёд и принюхался. Запах проник в ноздри, успокаивающей тёплой волной растекся по всему телу. В голове сразу прояснилось, а на душе стало легко и благостно.

– Очень нравится, – ответил Клим, – необычное сочетание.

– Эт точно, – удовлетворённо подхватил водитель и пригладил пышные усы. На вид ему было лет шестьдесят. Открытое лицо, ясные глаза, крепкие рабочие руки, – эт тебе не вонючка какая-нибудь магазинская.

Светофор сменил жёлтый на зелёный, и они выехали из города.

– Дочка увлекается, – с затаённой гордостью похвастался водитель, предугадывая незаданный Климом вопрос, – с детства ещё. Сама травы собирает, сама сушит, даже наговаривает что-то, – он коротко, по-доброму усмехнулся. – Сейчас-то взрослая уже, конечно, а вот, гляди-ка, детскую забаву не забыла. С работой у неё как-то не клеится последнее время, так она эти свои травы собирает, по мешочкам раскладывает и продаёт через интернет.

– И что, покупают?

– Ха! Ещё как! У неё ж там всё как-то по-хитрому придумано, – он прищурился, припоминая, – есть сбор от смятения души. Или вот, на добрый глаз, например. А ещё на лёгкую дорогу. Даже вещий сон имеется. Он, правда, одноразовый. Я как таксовать начал, она мне особый сделала, наказала: мол, если пассажиру запах понравится, поезжай спокойно. Всё будет хорошо. А если человек сесть в машину не успел, а уже нос воротит, кривится и жалуется – не бери такого ни под каким предлогом. Беда может и не стрясётся, но неприятностей хлебнёшь.

– Даже так? – изобразил удивление Клим.

– Слово в слово. Я ей говорю, а если у человека насморк? А она смеётся, говорит, это, пап, от заложенности носа не зависит, – водитель помолчал, потом добавил, очевидно, продолжая внутренний диалог с самим собой. – Это у неё от бабки, не иначе. Тёща, царствие ей небесное, была та ещё ведьма, – и тут же торопливо поправился, – в хорошем смысле. Вся округа к ней правится ходила.

– То есть, если бы мне запах в машине не понравился, не повезли бы? – чисто ради интереса спросил Клим.

Водитель громко расхохотался, как очень удачной шутке.

– Да что ты, парень? Я ведь таксовать не от скуки пошёл. Травы – травами, а деньги, как говорится, не пахнут. Довёз бы, конечно. Хотя, – он посерьёзнел, – знаешь, всякое бывало. Я-то в этом ни копья не разбираюсь, но бывало, бывало, что скрывать. Может, и вправду есть что-то древнее, народное… А народ, я тебе скажу, он не дурак. Народ, он мудрый, – почти философски закончил он.

Интересная дочка, подумалось Климу, и с работой опять же не ладится. Знакомо, знакомо.

– Ты сам-то зачем в такую рань в лагерь? – прервал его размышления таксист. –Или секрет? Там с конца августа нет никого.

– Да какой там секрет? – Клим принял удрученный вид и выдал заранее заготовленную на такой случай легенду. – По делам фирмы. Точнее, по приказу начальства.

– В лагерь? – неподдельно удивился мужчина. – Да ну?

– Ну да, – протянул Клим, – Шеф у нас башкой тронулся, решил команду сплотить. Ну, чтобы показатели росли. На завтра назначил тимбилдинг. Явка строго обязательна. А мне поручил накануне на месте всё проверить. Размещение там, условия, территорию. Отгул мне не дал, урод. Сказал, молодой, везде успеешь. Поржал ещё. А когда я успею, если с восьми до семи в офисе торчу?

– Мда, – искренне посочувствовал таксист, – не повезло.

– Говорю же, урод, – буркнул Клим, очень натурально изображая обиду и праведный гнев, – лучше бы премию выписал. Полгода уже обещает.

Как Клим и рассчитывал, разговор сам собою свернул в наезженную колею бесконечных обсуждений тяжкой доли простого работяги и блажи самодуров начальников. Так что оставшаяся часть пути пролетела незаметно, и лишь когда машина, подпрыгнув на колдобине, свернула с трассы на проселочную дорогу, попросил:

– Дальше не надо, здесь выйду, прогуляюсь, лесом подышу. Тут вроде недалеко.

– Недалеко, метров триста будет, – водитель прикинул в уме расстояние, или чуть больше. Дорога одна, заблудиться не заблудишься, только темно.

– У меня фонарик есть. Спасибо.

Клим с чувством пожал протянутую мозолистую ладонь, закинул за спину рюкзачок и вышел, аккуратно закрыв дверь автомобиля. Машина тут же развернулась, газанула и с пробуксовкой выбралась на асфальт.

Оставшись один, Клим огляделся, глубоко вдохнул, ожидая, что легкие наполнит запах хвои и прелых листьев, и разочарованно хмыкнул. Воздух пах мёрзлой землей, немного деревом и чуть-чуть железом. Зима в этом году буксовала, наглухо завязнув под Архангельском на севере и Якутском на востоке, но, если верить прогнозам, собиралась с силами для решительного броска в центральные регионы. Декабрь по этой причине выдался мокрый, малоснежный, зато с пронизывающими кинжальными ветрами. Правда, сейчас, к счастью для Клима, было тихо, да и ночью слегка подморозило, так что лес, смазанный, какой-то слипшийся, будто накрытый маскировочной сеткой, замер и нахохлился, не понимая, чего ожидать.

Фонарик Клим доставать не стал. Сквозь серые, напомнившие Климу старое пыльное стекло предрассветные сумерки, дорога просматривалась довольно отчетливо, уходя вглубь белой лентой с черной окантовкой. Клим шагал, иногда оскальзываясь на стылой земле. Торчавшие из-под тонкого снежного покрова хрупкие листья хрустели под ногами, меж вершинами деревьев начинало угадываться монотонное унылое небо. Дорога сделала еще один вычурный поворот, и Клим наконец разглядел впереди блеклое пятно фонарного света, а подойдя ближе, и ворота с той самой надписью «ДОЛ Заречные увалы», дугой венчающей главный вход в бывший пионерский лагерь. Вот уж точно – не мир, а чёрно-белая фотография, заметил Клим, некстати вспомнив недавнего посетителя.

Близко к воротам подходить он не решился, благоразумно остановившись в тени леса, и задумчиво рассматривая место незаконного проникновения. Нет, о том, чтобы штурмовать лагерь в лоб, не могло быть и речи, тем более что метра три в высоту ворота выглядели прочными и вполне себе внушали, а по обе стороны не то по разгильдяйству, не то в качестве укрепления фронтира, за деревянным забором громоздились пара строительных вагончиков и беспорядочная куча остовов старых металлических с пружинами и сетками кроватей.

Ни будки сторожа, ни поста охраны он не обнаружил, но камеры видеонаблюдения со счетов сбрасывать не стоило. Клим потоптался на месте, втайне надеясь, что одушевленный выйдет и покается сам. Не дождался, поправил рюкзачок, потуже затянул капюшон и двинулся в обход вдоль забора.

Тропинка, узкая и глазами невидимая, тем не менее легко нащупывалась ногами, что Клима несказанно радовало, однако вскоре радость стала уступать место нарастающему раздражению. Тропинка то пропадала, то вновь появлялась, сбивая с толку, голые ветки росших вдоль забора кустов и молодых деревьев нещадно цеплялись за одежду, норовили сорвать с головы капюшон, а со спины рюкзак, а сам злосчастный забор никак не желал заканчиваться, уводя Клима всё дальше и дальше, будто заманивая. Само собой, готовясь к заданию, Клим изучил местность и знал, что лагерь занимает достаточно обширную территорию, но никак не ожидал, что настолько. А мысль о том, каким образом он будет искать одушевлённого на этих бескрайних просторах, начинала вгонять его в тоску и уныние.

Внезапно всё кончилось. Клим остановился, всмотрелся, напрягая глаза, и торжествующе осклабился. Шагах к десяти в ограждении гостеприимно зияла долгожданная дыра. Чёрные доски частью валялись на земле, частью торчали во все стороны, похожие на гнилые зубы великана.

– Добро пожаловать, – сам себя пригласил Клим и, нагнувшись, юркнул в дыру, воровато озираясь, и припоминая виденные в интернете планы.

Раскинувшееся перед его взором футбольное поле напоминало сейчас гигантский лист чистой белой бумаги. Пройтись по такому – всё равно, что собственноручно расписаться посещений. Ближе к углу забора притулился кирпичный обшарпанный домик с деревянной пристройкой, на плане обозначенный, как душевые и постирочная. На другом конце поля клуб, ещё дальше ряды жилых корпусов, столовая, летняя эстрада, спортплощадка, административный корпус, котельная, подсобные помещения и туалеты.

– А нельзя поточнее с координатами? – вполголоса отрешённо вопросил Клим пустоту. – Или прикажете обследовать все помещения? Так я тут до завтра возиться буду.

Ждать ответа или хотя бы подсказки было бы бессмысленно, Клим обречённо вздохнул и потопал к домику с душевыми. Без энтузиазма подёргал дверь, заглянул в темные, заклеенные с внутренней стороны окна, приложил к ухо к одному из них, поёжился от холода. Ничего.

Двигаясь вдоль забора, добрался до клуба, обошёл вокруг, проверяя двери и окна, силясь в почти стерильной тишине уловить хотя бы намёк на чьё-то движение или присутствие. В конце концов, беспомощно развёл руками, прислонился к стене и перевел тоскливый взгляд в сторону жилых корпусов.

– Вот сейчас назло всё брошу и поеду домой, – с чувством предупредил Клим, – даже техническое задание толком сформулировать не можете, мать вашу за ногу. Где я его искать буду? В туалете? В кладовке? В десятках комнат? Где? Помогайте, что ли. Разбудите, разозлите, рассмешите, короче, выгоните его на улицу. Эй, говорю, помощь мне нужна! Что? Нет? Блин, точно домой поеду. Ну вас на…

Спину от шеи до поясницы пронзила боль. Клим готов был поклясться, что невидимые пальцы с острыми когтями только что вспороли ему кожу и мышцы и медленно вытаскивают из тела позвоночник. Длилось это не больше секунды и прекратилось так же внезапно, как и началось, но Клим ещё с минуту стоял на четвереньках, хватал ртом ставший горячим воздух и промаргивал залившее глаза багровое марево.

– Гады, – выхаркнул он и с трудом проглотил застрявший в горле солоноватый ком, – разве ж можно так с людьми?

Он поднялся, отряхнул налипшие снег и грязь, яростно растёр руками лицо, процедил сквозь зубы:

– Гады вы и есть.

И двинулся в сторону уже хорошо различимых корпусов.

Симпатичные, с явными следами недавнего ремонта, жилые домики выстроились ровными рядами вдоль небольшой берёзовой аллеи – пять с одной стороны и пять с другой. Аллея, в свою очередь, начинаясь у поля, противоположным концом упиралась в столовую, приземистое вытянутое здание, как будто целиком состоявшее из окон.

Клим почесал в затылке и решил начать с ближайшего к полю корпуса, там, глядишь, и до столовой доберемся, и до административки. При этой мысли снова неприятно засосало под ложечкой, а упоротые близнецы в заброшке так и вообще вспоминались сейчас чуть ли не с благодарностью. А что? В прятки не играли, от судьбы не ныкались. Били, правда, сильно и палками. Да и полгорода за ними на своих двоих пришлось топать. Клим невольно поморщился, отгоняя наваждение, затем встряхнулся и бодро короткими перебежками, стараясь держаться стен, чтобы лишний раз не наследить, и на камерах, если таковые все-таки есть, не засветиться, двинулся от корпуса к корпусу, уже рутинно дёргая ручки, заглядывая в окна и прислушиваясь.

К последнему домику он настолько уверился в полном своём одиночестве, что позволил себе несколько раз беспардонно постучать костяшками пальцев по стеклу и даже досадливо лягнуть оказавшуюся наглухо заколоченной дверь.

И, как выяснилось, напрасно.

– Э, ты чё там делаешь, отрехолок? Ну-ка стоять!

Негромкий, резкий окрик в полной тишине прозвучал, как набат, как удар хлыста. Клим вздрогнул, поскользнулся и чуть не сверзился с крыльца. лишь в последний момент успев ухватиться рукой за шаткие деревянные перила.

– Стоять, грю! Сейчас охрану вызову, – угрожающе повторили за спиной.

Клим нарочито медленно, даже расслабленно обернулся и сделал шаг, исподволь разглядывая обладателя сурового голоса. То, что это не его клиент, он понял сразу. У столовой стоял вполне обычный человек, в линялой и замызганной форме цвета хаки, причём болтавшаяся на нём куртка была велика размера на два, отчего в расстёгнутом вороте торчала тощая шея с нервно прыгающим вверх-вниз кадыком, а вот руки напротив тонули в чересчур длинных и широких рукавах. На голове местного секьюрити криво сидела обычная видавшая виды шапка-ушанка.

– Стой там! Стой, те грю. Я тревожную кнопку нажал, слышь?

Ничего ты не нажал, мужик, уже успокоившись, подумал Клим и сделал ещё один осторожный шаг. Да и нет у тебя никакой кнопки. Ни тревожной, ни ядерной. Но вслух сказал другое.

– Не шуми, дядь. Не признал, че? – заговорил он, стараясь попасть в интонацию сторожа, и при этом выглядеть спокойно и уверенно. – Это ж я, племяш твой, не признал, что ли, ну?

Импровизация была, что называется, от балды, но проснувшееся, наконец, чутьё сходу врубилось на полную катушку и практически суфлировало, помогая Климу удерживаться в нужном русле.

– Какой племяш? – нервно выкрикнул сторож, переминаясь с ноги на ногу. – Стоять, сказал, я кнопку…

Но Клим уже неторопливо шёл к нему, на ходу скидывая с плеч рюкзак и по-прежнему пряча лицо в тени капюшона.

– Да как какой-то? Гонишь? Мамка тебе звонила, звонила, не дозвонилась. Беспокоится вся. Говорит, поедешь в колледж, заскочи к дядьке, глянь там, чё. Вот, с собой тебе положила.

– Колька, ты что ли? – неуверенно спросил охранник, и покрасневшие, с синими мешками глаза подслеповато сощурились. – Так Валька вроде в городе давно…

– Я, чё, – Клим тряхнул рюкзаком, внутри которого отчётливо звякнуло и булькнуло, – тут вот от мамки тебе, забирай, мне ехать надо, опоздаю, экзамен у меня.

Сторож, не переставая подозрительно щуриться в плохо различимые черты, руку за рюкзаком все-таки протянул. Да так и замер. Челюсть поехала вниз, глаза расширились, обросшие редкой щетиной впалые щёки затряслись.

Блин, мысленно обругал себя Клим, раскусил-таки. Оп-па, а что это с ним? Припадок? Вот только припадочных мне тут не хватало.

Мужик, между тем, совсем спал с лица, сдавленно засипел и затряс вытянутой рукой.

Тогда-то Клим и сообразил, что вытаращенные, полные ужаса глаза, не мигая, смотрят ему за спину. Он резко обернулся и от увиденного сам чуть не выронил рюкзак.

По аллее, на глазах увеличиваясь в размерах, прямо на них катился огромный, в два человеческих роста грязно-розовый шар. По бокам шара топорщились похожие на надутые резиновые перчатки, коротенькие ручки и ножки, а верхушку, неведомым образом умудряясь оставаться в одном положении, венчала человеческая голова. И это лицо Клим ни с чем бы не перепутал.

– Бляха медная, – охнул он и бросился в сторону. Пробежал шагов десять, остановился, чертыхнулся, подскочил к застывшему нелепой статуей сторожу и схватил того за ворот, увлекая за собой.

Получив поджопник, сторож ожил, заверещал истошным матом, включил форсаж и в два прыжка обогнал Клима, скрывшись за углом ближайшего корпуса. Оба присели и затаили дыхание, стараясь слиться со стеной.

Шар, судя по шуршанию и невнятному бормотанию, потеряв из виду цель, покрутился на месте и куда-то укатил.

– Это что ещё за хрень? – мелко стуча зубами, промычал охранник.

Клим выждал, пока шуршание стихнет и осторожно выглянул.

– Ошибка генетики, – ляпнул он первое, что пришло в голову, – в соседнем районе хранилище радиоактивных отходов, слыхал, поди? Видишь, какая мутация оттуда повылазила.

Хмурое утро уже вступило в свои права. Капюшон с головы Клима слетел. Сторож покосился на него и снова отпрянул.

– Ты не Колька!

– Не Колька, – согласился Клим.

– А Колька где?

– Не знаю, – Клим врать не стал.

– А ты тогда кто? – снова выпучил глаза сторож.

Клим приосанился, напустил на себя вид солидный и загадочный, а для пущего эффекта помахал перед носом сторожа телефоном, на обложке которого золотом блеснул герб.

– А я, дядя, – со значением произнёс он, – специальный уполномоченный особого отдела по контролю за несанкционированными мутациями. Представляться не стану, иначе тебя переселять отсюда придётся.

– Куда? – сглотнул охранник.

– Туда! – Клим закатил глаза.

Мужик икнул и принялся истого креститься, вместо молитвы со скоростью пулемётной очереди выдавая такие тирады на великом и могучем, что Клим невольно заслушался.

Он прикусил губу, побарабанил пальцами по колену, прикидывая последовательность действий. Перво-наперво нужно было сплавить куда-то этого непутевого охранника. Только мешаться будет. Затем отыскать одушевлённого и вернуть в прежнее состояние. Делов-то. Клим нахмурился. С подобными субъектами сталкиваться ему ещё не приходилось, и предугадать, как поведёт себя колобок-переросток, не представлялось никакой возможности.

Сам Клим давно перестал считать заказы. И потому, что сбился со счёта, и потому, что не видел в этом особого смысла. Тем не менее, он вполне мог похвастаться собственной коллекцией и классификацией типажей попадавшихся ему одушевлённых. К сожалению, то, что сейчас каталось по территории лагеря, в эту классификацию совершенно не укладывалось. Что ж, импровизация – наше всё. И всемогущий авось, разумеется. Клим высунул голову за угол, быстро осмотрелся, развернулся к сторожу и упёр указательный палец тому в грудь.

– Значит так, – заговорил он твёрдым командным голосом, – слушаешь внимательно, выполняешь беспрекословно и в точности. Пост охраны тут имеется? Где несёшь службу?

– Че? – непонятливо заморгал сторож. – А, да, имеется, будка у ворот.

– Максимально скрытно передислоцируешься в будку и внимательнейшим образом, я повторяю, внимательнейшим, следишь за тем, чтобы на территорию не проникли посторонние и гражданские лица. В случае нарушения периметра подаёшь сигнал: два зелёных свистка вверх. Справишься, буду ходатайствовать о представлении к награде и внеочередному званию. Не справишься… Думаю, ты понял. Вопросы есть?

– Нет. Есть, – затряс головой сторож, – как я туда передислоцируюсь-то? Там же это… ходит.

Клим смерил его оценивающим взглядом, положил руку на плечо и проникновенно по-отечески посоветовал:

– По-пластунски, дядя. По-пластунски. Марш! Стой! Рюкзак мой возьми.

Сторож обеими руками вцепился в рюкзак, как в спасательный жилет, посидел ещё, собираясь с духом, и сиганул, что твой легкоатлет, с низкого старта в сторону ворот.

– Ага, – насмешливо пробурчал Клин, провожая его взглядом, – максимально скрытно и по-пластунски.

Он выпрямился, немного попрыгал на месте, разминая затёкшие ноги, и неторопливо, прогулочным шагом вышел на середину аллеи.

Ни звука, ни движения. Лишь две широкие тёмные, присыпанные начавшимся снегом полосы на земле.

– Цыпа, цыпа! – позвал Клим.

Ответа не последовало.

– Раз, два, три, четыре, пять, я иду тебя искать, – предупредил Клим и, то и дело озираясь по сторонам, двинулся по направлению к среднему по правой стороне корпусу, куда, постепенно сужаясь, вела вторая тёмная полоса.

Не доходя нескольких метров, он остановился и напряг слух. Так и есть. От противоположного торца корпуса доносилось еле различимое невнятное бормотание. Клим осторожно, готовый в любой момент отпрыгнуть или броситься наземь, обогнул домик и, наконец, увидел его.

Одушевленный сидел на лавочке спиной к Климу, сгорбившись, почти вжав в плечи непропорционально большую голову и монотонно, раз за разом, высоким, похожим на женский голосом, повторял одну и ту же фразу:

– Завтрак, обед, ужин, заготовки. Завтрак, обед, ужин, заготовки. Завтрак, обед, ужин, заготовки…

Белый, помятый, местами в жирных пятнах халат свисал до земли и топорщился округлыми выпуклостями, и Клим не сразу догадался, что так, складками на спине и боках из-под халата выпирают пухлые телеса одушевлённого.

Он медленно приблизился. Монотонное бормотание ускорилось, стало разборчивее и громче. То, что притворялось живым существом, начало раскачиваться взад-вперед в такт словам.

– Завтрак, обед, ужин, заготовки. Завтрак, обед, ужин, заготовки. Завтрак, обед, ужин…

– Вещь, – начал Клим, но договорить не успел.

Одушевлённый, повернул к нему голову, чавкнул сальными губами и оскорблённо надул щёки. В следующее мгновение его туловище вспучилось, рывком раздулось до огромного шара, а Клим полетел, словно ударной волной, отброшенный тугой оболочкой плоти.

– Заготовки! – донёсся ему вслед визгливый женский крик.

– Вот зараза! – прошипел Клим, приподнимаясь на локтях и с ненавистью глядя на удаляющийся в сторону клуба шар. Это ему ещё повезло. Пролетев метра три, он плашмя рухнул на увядший газон. Спину, конечно, ушиб, но это были совершеннейшие пустяки, учитывая, что приземление на бордюр из вкопанных ребрами вверх кирпичей обошлось бы куда болезненнее.

Надо купить бронежилет, мелькнула мысль, и каску, и наколенники тоже. Или скафандр. Интересно, можно купить скафандр? Клим поднялся, хрустнул позвонками и шаткой походкой потрусил следом за беглецом, однако не успел проделать и половину пути, как шар высоко подпрыгнул на месте, оттолкнулся от стены клуба и пулей пролетел сквозь аллею до столовой, вздымая фонтаны грязи, мокрого снега, палых листьев и хвои. От удара о фасад стёкла в окнах столовой возмущенно задребезжали, а одушевлённый уже катился обратно, набирая скорость, и явно намереваясь не то подмять под себя, не то вышвырнуть надоедливого человечка за пределы своих владений.

Клим едва успел уклониться, даже не пытаясь произнести формулу. Шар по инерции докатился до футбольного поля, остановился, и начал сдуваться, прямо на глазах в половину уменьшившись в размерах. Бока его пошли крупной рябью, опадая и вздымаясь в ломаном ритме.

– Ага! – мстительно воскликнул Клим. – Выдохся! Хана тебе, колобок!

Он разбежался и прыгнул на одушевлённого, собираясь обхватить того руками, прижать к земле, не дать в очередной раз ускользнуть, но лишь больно ткнулся лицом в жухлую траву. Тут же вскочил на ноги, заскрежетал зубами.

– Ну всё! – выкрикнул он, сплёвывая. – Выбесил ты меня!

– Завтрак, обед, ужин, заготовки. Завтрак, обед, ужин, заготовки, – тонюсеньким мультяшным голоском пропищали снизу, и между ног Клима прошмыгнул не шарик даже, мячик. Клим с трудом подавил в себе желание от всей души садануть ногой по наглецу, зарычал и кинулся догонять. Вёрткий и шустрый мячик, похоже, откровенно издевался над человеком, подпуская того вплотную и буквально в последний миг ловко уворачиваясь и стремглав кидаясь в самую неожиданную сторону. Когда же Климу ценой неимоверных усилий почти удалось загнать одушевлённого в угол, тот молниеносно нарастил объём и двинулся на него обожравшимся колесом БелАЗа. Голова на вершине конструкции при этом угрожающе пучила зёнки, трясла брылями и утробным басом перечисляла порядок приёма пищи.

Клим выгадал время для манёвра, коротко разбежался и, как в регби, плечом врезался в упругую пружинистую поверхность. Огромный шар заколыхался и внезапно встал.

– Завтрак? – удивилась нависшая сверху голова.

Клим упёрся ногами в скользкую землю, поднатужился, закрепляя успех. От одушевлённого исходил сильный запах варёного мяса, металла и лаврушки. Впрочем, за лаврушку Клим бы ручаться не стал.

– Обед, ужин? – предложила голова Климу и, как ни в чём не бывало, скатилась вниз, остановившись точно напротив его лица. Зрачки поросячьих глаз недоумённо расширились, лоснящийся рот плотоядно ощерился. Очень вовремя.

Клим резко ослабил хватку, отстраняясь, вытянул обе руки и приказал:

– Вещь, в се…

Правая рука с тошнотворным хлюпанием по локоть провалилась в ставшее податливым туловище, левая сразу последовала за ней, и Клим, не удержав равновесия, уткнулся щекой в липкое и вязкое, с нарастающим ужасом, осознавая, что его засасывает в утробу чудовища.

– Заготовки! – победоносно возвестила тварь и чуть сместилась, легко перекинув уже по плечи увязшего Клима наверх.

Миллионы лет эволюции разума, годами воспитываемое самообладание, пусть небольшой, но специфический опыт – всё пошло прахом, было сметено под корень, низвергнуто и попрано в одночасье. Климом всецело овладел ни единою мыслью не замутнённый самый настоящий животный ужас, выкрутив на максимум инстинкт самосохранения – то единственное, что требовал сейчас его организм. Клим отчаянно забился, беспорядочно изворачиваясь всем телом и неуклюже дрыгая торчащими из шара ногами, одновременно вслепую руками шаря в студенистых внутренностях, просто так, бесцельно, повинуясь только заглушавшему сейчас всё остальное желанию выбраться и вдохнуть.

Внезапно пальцы скользнули по бугристым нитям, рефлекторно зацепились за одну из них, потянули на себя, поддели, сжали пульсирующий комок, и сразу щелчком вернулось сознание. Второй рукой Клим нащупал похожий узел, поймал и со всей силы сдавил оба в ладонях. Шар конвульсивно задёргался, хаотично сжимаясь и разжимаясь, затем завертелся на месте волчком, извергнув из себя на грязный истоптанный снег футбольного поля несостоявшуюся жертву. Клим мгновенно оказался на ногах, размазал по лицу снег, стирая противную слизь. Рот, нос, уши, всё было забито желеобразной, по счастью, безвкусной массой. Спазм в желудке заставил его согнуться пополам, и Клима, наконец, обильно вырвало.

Сзади раздалось жалобное хныканье, нет-нет да переходящее в тихий скулёж. Клим повернул голову, готовый к любому развитию событий, но взгляду предстало лишь слабое подобие пережитого кошмара. Уже знакомый человечек медленно, боком, отползал от Клима прочь, волоча коротенькие ножки, свободной рукой размазывая по осунувшемуся лицу похожие на сопли пузыри, и в перерывах между всхлипами бормотал:

– Завтрак, обед, ужин, заготовки. Завтрак, обед, ужин, заготовки.

Клим наступил на потемневшие от влаги и грязи полы халата, тяжело присел рядом.

– А ещё полдник и второй ужин, – сказал он, выпрямился, и, наконец-то, произнёс формулу полностью.

В бурую траву шлёпнулся, громыхнув отлетевшей крышкой, старый кухонный котёл литров на пятьдесят. Чёрное от многолетней службы днище, вмятина на боку, и кривая ручка, державшаяся на одной заклёпке, всё сказали за себя сами.

Ни злорадства, ни сочувствия, ни тем более угрызения совести Клим не испытывал. Одно только безусловное принятие своего права.

Хлопок. Пряный запах. И долгожданная тишина.

Дверь в будку сторожа оказалась заперта и едва ли не заколочена изнутри гвоздями. По крайней мере, Клим бы этому не удивился. Он всё-таки для приличия пару раз пнул её ногой и стукнул кулаком. Как и ожидалось, ему не открыли. Клим хмыкнул, прислонил ладони к окну, всмотрелся. На крошечном столике стояла початая бутылка, вторая, судя по виду пустая, валялась на полу рядом с рюкзачком. Сам сторож бессовестно дрых, позорно уклоняясь от исполнения возложенных на него обязанностей.

– Оно и к лучшему, – успокоил себя Клим, – хотя рюкзак жалко.

Рюкзак и вправду было жалко, но деньги и телефон он предусмотрительно оставил при себе, а потому сунул руки в карманы и, немного шатаясь от усталости, побрёл прочь в сторону дороги и автобусной остановки, невольно прикидывая, чем всё могло закончиться, доживи одушевлённый до лета и первой детской смены.

В автобусе он забился в угол на задней площадке и всю дорогу до города угрюмо смотрел в окно, стараясь не встречаться взглядами с неодобрительно косящимися на него пассажирами. Автобус плавно катился в новый день, ловя лобовым стеклом крупные снежинки, а Клим никак не мог выбросить из головы привязчивый рефрен:

– Завтрак, обед, ужин, заготовки. Завтрак, обед, ужин, заготовки. Завтрак, обед, ужин, заготовки…