Глава 16

«Ни силы в тебе нет, ни мудрости.

Однако же избран ты, а значит,

придётся тебе стать сильным, мудрым и доблестным.»

Джон Рональд Руэл Толкин,

британский писатель, поэт, переводчик,

лингвист и филолог, один из самых известных авторов XX века.

Клим бежал.

Пару дней назад в город наконец-то пришла зима. Пугливая и неуверенная, как старая дева на сайте знакомств. Вечерами дороги и крыши покрывались тонким слоем снега, по ночам подмораживало, и каждый новый день город начинал с чистого листа, с каждым часом всё больше и больше умножая строчки людских следов на белом полотне тротуаров и дворов до тех пор, пока на нём не оставалось ни одного свободного места, а наступивший вечер не начинал сызнова выбелять написанное.

Клим бежал.

Мимо неспешно бредущих или наоборот куда-то спешащих людей, мимо празднично подсвеченных фасадов домов, мимо остановок, магазинов и магазинчиков, мимо памятников революционеру и оперному певцу, мимо благосклонно зажигавших зелёный светофоров и окутанных лёгким дымчатым облаком начинающего падать снега фонарей. За спиной оставались кварталы преодоления, впереди – кварталы воздаяния.

Телефон зазвонил, когда Клим в очередной раз чихнул от слишком пряного запаха, забившегося нос и заставившего слезиться глаза. Сегодняшний заказ оказался несложным, и Клим внутренне радовался тому, что в этот раз не пришлось гоняться за фантасмагорическими чудищами и выискивать очередной способ не привлекать излишнего внимания окружающих.

– Клим, – голос Аси в динамике звучал сухо и ровно, – он пришёл. Егор. Он здесь. Я не боюсь, но… Ты всё же постарайся успеть.

Климу почудилось, что у него отказали ноги, а в голове во мгновение ока не осталось ни одной мысли. Только голодный до чужой жизни ледяной вакуум.

Какое-то время он бессмысленно таращился на давно погасший экран смартфона, чёрный и безучастный ко всему происходящему, затем рывком выдернул себя из состояния прострации и нажал кнопку вызова. Ася не отвечала. Клим звонил и звонил снова и снова, не замечая, как вырывавшиеся сквозь сжатые зубы слова превращались сперва в отчаянное шипение, а потом в еле слышный жалобный скулёж.

К остановке, пыхнув выхлопными газами, подкатил автобус, новенький и полупустой, несмотря на конец рабочего дня, и долго стоял с распахнутыми дверьми, уговаривая запрыгнуть в тёплый салон. Клим даже сделал шаг навстречу, но только один, уткнувшись в невидимую стену, да так и остался на месте. Двери послушно закрылись, автобус тронулся, понимая и соглашаясь.

Секунду спустя на смартфоне тренькнуло и выскочило уведомление службы такси, обещая десятую бесплатную поездку. И снова Клим уже занёс палец над экраном, но в последний момент резко сжал руку в кулак и быстро, не давая себе передумать, спрятал смартфон в карман, затаил дыхание и со всей силы зажмурился. Усилившийся ветер требовательно толкал то в спину, то в грудь, постоянно меняя направление, и горстями бросая в лицо схваченные снежинки. Они тут же таяли тонкими ручейками стекая по лбу, щекам, подбородку, забираясь под одежду в тщетной попытке охладить разгорячённую кожу, просочиться внутрь, принести хоть малую толику облегчения.

Клим скрипнул зубами. Точнее, скрипнул зубами тот Клим, что стоял сейчас посреди тротуара, в странной ломаной позе человека, внезапно застигнутого сильнейшим приступом боли.

А вот другой, ниоткуда появившийся Клим никакой боли не испытывал. Более того, холодно и отстранённо, с некоторой даже долей любопытства он наблюдал за происходящими внутри него изменениями.

В голову пришла аналогия с личинкой и куколкой. Клим-первый уловил отголоски этой мысли и неприязненно сморщился. Клим-второй уже знал, что наблюдает последние минуты перед превращением в имаго. Не хватало всего лишь одного усилия, рывка, избытка того самого количества, что непременно перейдёт в качество.

Он перестал сдерживаться и полностью открылся, впуская Клима-первого. Теперь они оба видели, как их общая душа нарождающейся галактикой закручивается в широкую спираль, прямо на глазах, обретая плотность и упругость, но при этом оставаясь слабой и беспомощной, пока что лишённой требовательного напряжения.

– Я понял, – беззвучно, одними губами произнёс Клим-первый.

– Пора, – поторопил второй, и они вновь стали одним целым.

Клим открыл глаза. Мимо озабоченные собственными делами шли люди, выхлёстывая сиренами и мигалками, пронеслась машина скорой помощи, над головой мигнул, ярко вспыхнув запорошённый фонарь, неугомонный ветер рвался в бой.

И тогда Клим побежал. Пружина внутри него должна быть взведена до предела, и другого способа сделать это не существовало. Он бежал, а память, будто нарочно подстёгивая, выхватывала из недавнего прошлого сочные и яркие обрывки воспоминаний, непрерывным марафоном проносившиеся сейчас перед мысленным взором.

Согбенный старик на берегу реки, что вцепился жёсткими, как металл, пальцами в его руку и умолял:

«Не тяни. Видишь же, мучаюсь я. Пусть ржа съедает. Не больно там, здесь больно. Больно, слышишь?»

Последний взгляд одушевлённого из заброшки, в котором так и не появилось ни ненависти, ни азарта, только диковатая смесь облегчения отрешённости и триумфа.

Поздний ноябрьский вечер, безлюдный скверик возле костёла, усыпанный бурыми листьями рояль. Дама в преклонных летах с нежностью проводит пальцами по его мокрым взъерошенным волосам.

«Не смейте. Слышите? Никогда не смейте думать о себе плохо. Право, вы не делаете ничего дурного. И не откажите напоследок в любезности. Дайте слово, что не позволите мне упасть».

«Не позволю», – слышит Клим собственный голос, тающий в звуках вальса.

Тяжёлый и в то же время метущийся взгляд Сергея Сергеевича направлен в сторону, мимо Клима. Самый трудный поединок – это поединок с самим собой.

«Я инородное тело. Это похоже на старую чёрно-белую фотографию. Я не хочу жить в такой фотографии. Это больно. Не физически, глубже».

Раннее утро. Одинокая женская фигура на скамье. Клим молча садится рядом. Женщина не вздрагивает, не кричит, не пытается бежать. Ей около тридцати. Осунувшееся, посеревшее лицо, без малейших следов косметики, красиво, даже в тусклых предрассветных сумерках. Она зябко кутается в жёлтый плащ, наброшенный, кажется, прямо на голое тело и сжимает в пальцах початую бутылку дешёвого красного.

«По своей воле, ради него, – произносит она с горькой обидой сквозь застывшие на ресницах слёзы. – И что он? Просто выгнал. Обозвал сумасшедшей самозванкой и велел убираться прочь. Сказал, что видеть меня не желает. Что я не она. Что я подделка, фальшивка. Сказал… Неважно».

Она смеётся чересчур громко, чересчур резко, смахивая пыльной стороной ладони слёзы, красивые губы чуть дрожат, шепчет:

«Знаешь, сказочка о Галатее – это такая… Такая чушь».

Клим успевает рассмотреть портрет. С полотна улыбается, сияя обещанным счастьем прекрасная женщина, чем-то напомнившая ему Софи Лорен.

Ливень. Бесшабашный, июльский. В пяти шагах мир пропадает. Молодой человек стоит с опущенной головой, неотрывно глядя на лепестки Вечного огня. При появлении Клима лишь поворачивает голову, окидывает ничего не выражающим взглядом и снова смотрит в пламя. Гимнастёрка на нём промокла насквозь и потемнела, потёртые штаны заправлены в сапоги. Сам белобрысый и вихрастый с тонким шрамом от виска до ключицы.

«Здесь, – говорит он глухо, – здесь всё осталось». Прерывается, подыскивая правильное слово: «Осталось настоящим. Только здесь».

Клим молчит, даёт возможность выговориться. Это то малое, чего он не вправе отнимать, сам себе запретил лишать одушевлённых последнего слова. Парень выпрямляется, запрокидывает голову, ловя лицом крупные тяжёлые капли, глубоко вздыхает и выдыхает сипло и с усилием. И вдруг порывисто оборачивается к Климу, сгребает пятернёй ворот рубахи и подтягивает к себе. Глаза под короткими белёсыми ресницами полыхают не то внутренним, не то отражённым огнём.

«Где моя страна? – надрывно вскрикивает он. – Что вы сделали с моей страной? Что вы сделали с собой? Как вы стали… такими?»

Последнее слово он выплёвывает с презрением и горечью.

Клим выдерживает. Даже в лице не меняется.

«Я не знаю, – откровенно признаётся он, – честно, не знаю. Мне всего двадцать. Но мы исправим, наверное. Когда-нибудь, не скоро, но обязательно всё исправим».

Пальцы разжимаются, пламя в глазах уже не жжёт, скорее мерцает огоньком угасающей свечи.

«Тебя как звать?» – спрашивает Клим.

«Гриша, – отзывается парень, оттаивая, – Григорием кличут».

«А меня Климом. И вот что, Гриша. Не надо тебе смотреть на это. И быть здесь не надо. Уходи обратно в своё настоящее, а нас оставь в нашем».

Потемневший от времени и сырости лист бумаги с плохо различимыми строчками он подхватывает уже над самым огнём.

«В бою за социалистическую Родину, верный воинской присяге, проявив геройство и мужество, был убит…»

Были и другие. Много и разные. Приходили, говорили застрявшие в сердце слова или попросту молчали, кто с удивлением, кто с благодарностью, кто равнодушно, но ни один не заставил споткнуться, ни один не ударил в грудь, сбивая дыхание и вынуждая прервать бег.

Никогда ещё Климу не бежалось так легко. Каждый шаг ровно на один оборот закручивал нетерпеливо пульсирующую внутри него пружину и добавлял сил. Клим был и ключом, и механизмом. Этакий самовзводящийся вещегон.

Преувеличенно-контрастный в окружении размытых, как бы расфокусированных соседних зданий дом возник перед глазами вдруг, и так же сразу, не переходя на шаг, Клим остановился перед знакомым, сейчас монотонно белым крыльцом, выждал мгновение и решительно поставил ногу на ступеньку. Не было нужды суетиться, метаться, кричать и размахивать кулаками. Клим и так знал, куда идти и что делать. По крайней мере, ему хотелось в это верить. Он прошёл сквозь затаившуюся, напряжённую тишину коридора и сжал пальцы на ручке двери в Асину комнату. Пружина сделала ещё один оборот. Тяжёлый и такой необходимый.

Клим почему-то ожидал полумрака, а то и полной темноты, густо перемешанной с пронзительным холодом, но в комнате было светло, душно и тихо. Ася стояла у окна, обхватив плечи руками, на бледном лице выделялись только широко распахнутые глаза, особенно выразительные в обрамлении залёгших вокруг тёмных кругов. Климова футболка, прежде так маняще подчёркивающая ладную девичью фигуру, теперь выглядела мешковато и неуместно, на потёртых джинсах белели два пятна. Похоже, Егор появился в тот момент, когда Ася готовила ужин.

Фузя лежал у её ног на первый взгляд в совершенно расслабленной позе, устроив голову на вытянутых передних лапах, но по тому, как перекатывались под шёрсткой пса мышцы, вздёргивалась верхняя губа, а чёрные глаза буквально приклеились к источнику опасности, Клим понял – мопс всё это время держал оборону и в случае чего скорее издох бы сам, чем позволил причинить вред Асе.

Оба при появлении Клима встрепенулись, Ася сделала порывистый шаг ему навстречу, Фузя тоже мигом оказался на ногах, но стоило Егору чуть двинуть плечом, как девушка и пёс застыли на месте, скованные неясной Климу угрозой.

– Привет. А ты быстро, – сказал Егор тихо, вполсилы, с некоторой ленцой.

Ни скрытой агрессии, ни раздражения, ни вполне ожидаемого злорадства в его голосе Клим не распознал.

Егор сидел на кровати, привалившись спиной и затылком к стене. Отросшие пепельные волосы прилипли ко лбу, скулы заострились, на щеках проступили смутные тени. Тяжёлый взгляд несчастного, на вид очень больного человека с усилием добрался до Клима, и тот невольно сглотнул, разглядев, что и зрачки, и радужка, и склера Егора стали одного мутно-коричневого цвета.

– Отпусти их, – попросил Клим, – отпусти и уходи.

Егор издал странный звук: не то хрюкнул, не то хмыкнул, не то передумал смеяться.

– Не могу, – как будто сам удивляясь сказанному, произнёс он, – уже не смогу. И давай сразу определимся. Фокус, что ты каким-то непостижимым образом умудрился провернуть с нашим общим знакомым, здесь не сработает. Да и с ним, в общем-то, не сработает. Он ведь и сам в глубине души это понимает, иначе не оставил бы тебе ту записку.

– Тебе это неизвестно, – попробовал возразить Клим, хотя напоминание о клочке бумаги неприятно царапнуло.

– Не обманывай себя, – Егор грузно поднялся, подошёл к столику и левой рукой – правая осталась в кармане куртки – налил в стакан воды. Пальцы у него подрагивали, и половина пролилась на стол. – Я вот давно уже себя не обманываю. И тебе пора избавляться от иллюзий, наигрался и хватит. Делай то, что должен.

– А если я снова откажусь? – стоял на своём Клим. – Если просто вышвырну тебя отсюда.

– Вышвырнешь? – усмехнулся Егор. – А успеешь?

Коротко и пронзительно вскрикнула Ася, предупреждающе залаял Фузя.

Егор в немыслимом пируете ушёл от удара, выбросил вперёд правую руку, и Клим почти уткнулся в чёрное дуло направленного на него пистолета.

– Чёрт! – выругался он, вынужденно отступая назад. – Ты совсем рехнулся, Егор?

– Совсем, – послушно согласился тот. – Хочешь так же?

– Откуда у тебя оружие?

Егор какое-то время любовался произведённым эффектом, потом, разом поскучнев, ловко крутанул пистолет в пальцах, но убирать и прятать не стал.

– Испугался? – поинтересовался он с наигранным сочувствием. – А ты не бойся. В тебя я стрелять не собираюсь. У меня на этот счёт другие планы и цели.

– Никакого заказа нет? – догадался Клим, не понимая ещё, радоваться ли ему такому раскладу. – Ведь так? Значит, и Асе ты ничего сделать не сможешь.

– Нет, – Егор растянул губы в улыбке, обнажив мелкие жёлтые зубы, – тут ты прав. Вернуть я её не смогу. А вот причинить боль – это запросто. Так что выбирай: либо ты, либо я. И на всякий случай, – он неопределённо махнул пистолетом, – стреляю я плохо, практики, знаешь ли, никакой. Так что ей точно будет больно. Очень больно. Возможно, долго. Чего молчишь? Готов к такому? Сможешь потом жить в ладу со своей трепетной совестью?

Пружина сделала ещё один оборот, надсадно и с хрустом.

– Ты не выстрелишь, – сказал Клим, не отрывая взгляда от Асиного лица, – Ася, он не выстрелит. Он не посмеет.

– Господи, какой же ты тупой! – сдавленно воскликнул Егор и, обхватив голову руками, принялся нервно ходить от кровати к столику и обратно. – Бабка твоя хоть и дура упрямая была, и то во всём разобралась и отправила своего хахаля, куда положено. И только ты у нас один весь такой совестливый, весь такой принципиальный, весь такой слепошарый идиот!

Он остановился напротив Клима, ткнул его в грудь пальцем свободной руки.

– Помнишь, чему я тебя учил? Заставь себя увидеть перед собой не живого человека, а простую вещь. Соберись! Не человека, а вещь. Просто вещь перед собой.

Клим смотрел в это искажённое судорогой лицо, лихорадочно горящие ожиданием глаза, дёргающиеся уголки бескровных губ и чувствовал, как пружина делает долгожданный завершающий оборот и с лёгким щелчком становится на взвод.

– Ты не выстрелишь, – повторил он.

– Да? – Егора передёрнуло, как от озноба. – Смотри!

И тут же, не оглядываясь, резко отвёл правую руку назад.

Грохот выстрела в тесной комнате ударил по ушам. Клим инстинктивно рванулся вперёд, на помощь, но получил рукояткой пистолета в скулу и отшатнулся. В голове потемнело, перед глазами замелькали беспорядочным фейерверком искры, но он разглядел, как жалобно скулит Фузя, извиваясь и силясь выгрызть ввинтившуюся в бок боль, а Ася с заплаканным лицом гладит и гладит мопса по голове, прижимая к себе и ощупывая место, куда угодила пуля.

– Доволен? – рычал Егор. – Следующей будет она. Считаю до....

Клим вытер выступившую на губах кровь.

– Я нашёл дневники бабы Тани, – заговорил он совсем другим тоном, впечатывая каждое слово в безумие Егора, – она действительно сошлась с одушевлённым. В этом ты не ошибся.

На лице Егора проступили признаки удовлетворения.

– И отправила его назад, – процедил он, – потому что так надо. Потому что таким не место в этом мире.

– Ты ошибся в другом, – будто не слыша его, продолжал Клим, – никто на неё не нападал. Не было никакой самозащиты.

Егор фыркнул.

– Чушь. Как же тогда…

– Два способа внепланового устранения одушевлённого, – продолжал Клим. – Давай на чистоту, ты ведь их от бабы Тани узнал, верно? Про них бабушка тебе поведала, а вот про третий, совершенно иной, тот, что не отбирает, а дарует жизнь, умолчала. Так как, я прав? Вижу, что прав. Она называла это выстрадать. Ничего особенного, всего-то и нужно, не ждать покорно очередного заказа, а запросить его самому, по своей воле. Запросить, а потом не выполнить и постараться не сдохнуть в мучительных корчах.

Клим помолчал, вспоминая сухие строчки дневника.

– Она очень боялась за этого человека. Боялась, что рано или поздно за ним придёт кто-то подобный ей или, что ещё страшнее, эта участь однажды неминуемо падёт на неё. Она так сильно любила его, что решилась выстрадать, уже будучи беременной и наверняка погибла бы вместе с ребёнком, если бы не мой дед, – Клим прервался, заметив, как сведённые над переносицей брови Егора, метнулись вверх, а в глазах мелькнуло недоумение. – И знаешь, мне совершенно всё равно, какой изначально он был вещью, потому что человеком стал настоящим. И чувства друг к другу у них были настоящие. Человеческие. Да, Егор, это мой дед убедил бабушку произнести форму. Ради неё. Ради ещё не родившегося сына. Вот такие дела, Егор. Вот такие дела.

Ася тихо охнула и быстро прикрыла рот ладошкой.

– Зачем ты мне это рассказываешь? – натужно протянул Егор, щуря воспалённые глаза.

– Затем, что теперь я знаю, как сохранить Асе человечность. Навсегда.

Егор замер, вникая в смысл услышанного, беспомощно заморгал, как ребёнок, готовый вот-вот расплакаться из-за свалившейся на него вселенской несправедливости. Лоб прорезала тонкая треугольная морщинка, задрожал в опущенной руке пистолет.

– Нет, – срывающимся голосом произнёс он, отчаянно мотая головой и пятясь, – так не пойдёт, так нельзя. Столько сил потрачено, столько времени упущено. Я не согласен! Я хочу… я в конце концов требую! – голос сорвался на визг, а дуло пистолета снова развернулось в сторону девушки.

– Раз!

Пружина внутри Клима щёлкнула и распрямилась, разом высвобождая накопленную силу, окутывая одновременно нестерпимым жаром и потусторонним холодом. Окно в комнате, звякнув стёклами, с гулким стуком распахнулось, и внутрь ворвались свет и ветер. Вернее, свет стал ветром, а ветер светом, и этот мощный поток высвободившейся стихии, как раскрытой ладонью, хлестнул Клима по лицу, а Клим вместо того, чтобы непроизвольно зажмуриться, распахнул глаза, физически ощущая, как зрение обретает дополнительную глубину, а его самого переполняет недоступное прежде понимание.

Ветер срывал невидимые простым глазом покровы, свет вычерчивал контуры, делая контрастнее и отчётливее робкие, скрываемые за внешними слоями полутона, и Клим наконец увидел всё.

– Стой! – крикнул он, опасаясь, что из-за гула мечущегося по комнате ветра его не расслышат. – Я согласен!

– Два, – одними губами произнёс Егор, и палец на спусковом крючке шевельнулся.

Рамы захлопнулись, замыкая пространство, оказавшийся в ловушке ветер забился, застонал и начал сворачиваться в быстро раскручивающуюся воронку.

– Я согласен! – кричал Клим. – Не надо стрелять!

Горло перехватило, он закашлялся, с усилием взял себя в руки и сделал шаг навстречу.

– Клим, – голос Аси отозвался прикосновением к обнажённому нерву.

Он сделал ещё один шаг. На девушку он старался не смотреть.

– Клим!

Крик отчаяния? Страха?

Нет, не сейчас. Всё потом, позже. Когда минует. Когда вернётся возможность.

Ещё шаг.

– Не держи зла, Егор. Баба Таня так и не простила себя. Не смогла переступить через свою нечаянную вину.

Егор молчал, буравил Клима мутным тяжёлым взглядом из-под бровей и молчал.

– А я не понимал и не видел. Сейчас понимаю, сейчас вижу, – Клим с трудом слышал свой голос. С каждой секундой вой ветра усиливался. – Ещё не поздно. Я помогу. Я готов.

Егор молчал, только дышал часто-часто.

– Зачем? – беспомощно спросил Клим, почти наверняка зная, что услышит в ответ.

– Затем, что таков порядок вещей, – ответил Егор, смежил веки и запрокинул голову, устремив взгляд куда-то ввысь, сквозь потолок. Руки безвольно повисли вдоль тела.

– Порядок вещей, – тихо повторил он, – творение – к творцу.

Клим подумал, что такого благостного, умиротворённого выражения на лице он не встречал раньше никогда и ни у кого и что теперь оно навсегда запечатлено в его памяти – не то в качестве награды, не то неизвлекаемой, вечно слегка ноющей занозой.

Он подошёл к Егору вплотную, почему-то сейчас это казалось ему особенно важным, и встретился взглядом с Асей. Девушка так и сидела у окна на полу, прижимая к себе дрожащего мопса. Ветер трепал распущенные волосы, забирался под футболку, норовил вырвать из крепких объятий безжизненной тушкой лежавшего на руках Аси пса.

Она смотрела, не мигая, не отводя взгляда, в котором не было ни осуждения, ни укора, ни страха. Одна только глубокая, почти осязаемая вера в него, Клима.

Клим сделал глубокий вдох, наклонился к самому уху Егора и приказал:

– Вещь, в себя!

Внезапно обрушившиеся на них тишина и покой оглушили не хуже удара по затылку, а негромкий хлопок, прозвучавший сейчас, как раскат грома, вывел из оцепенения и наполнил комнату знакомым пряным ароматом.

Клим бросился к девушке, обнял, прижал к себе.

– Всё нормально, всё хорошо. Всё закончилось, – скороговоркой шептала Ася, всхлипывая и гладя его по голове. – Мы живы. И я, и Фузя. Всё позади.

– Разда́вите же! – натужно просипели Фузиным голосом, и пёс, вывернувшись из тесных объятий, плюхнулся на пол и принялся отряхиваться.

– Фузя! – опомнился Клим, схватил пса на руки, сам испугался и бережно поставил того обратно. – Ранен? Сильно? Ты держись только, ладно? Я сейчас, я в аптеку. Или в скорую для собак. Ведь бывает скорая для собак?

– Спокойствие! Только спокойствие, – с видом бывалого бойцовского пса, только что порвавшего как минимум двух отбитых на всю башку медоедов, несколько вальяжно прогнусавил мопс. – Не надо скорую. Пулька-то резиновая, да и по касательной прошла. Вон, валяется.

Он небрежно подтолкнул лапой небольшой чёрный кругляш и, заметив, как на лице Клима неподдельная тревога уступает место явному облегчению, поспешно добавил:

– Вот только давайте не будем недооценивать мою жертвенность. Я, можно сказать, своим телом…

– Клим, – негромко позвала Ася, и что-то в её голосе заставило Клима поспешно обернуться, – смотри.

Клим проследил за её взглядом и, не сдержавшись, тихо присвистнул. На полу, там, где ещё недавно стоял Егор, аккуратно расправленный, абсолютно новый, лежал великолепный работы костюм. Лежал и не думал никуда исчезать.

Осторожно, чуть припадая на правую заднюю ногу подошёл Фузя, вытянул морду, с любопытством принюхался, хмыкнул и с явным уважением заметил:

– Надо же, а пуговицы-то... Пуговицы и впрямь на ножках.

– Ты не знал? – скорее утверждая, чем спрашивая произнесла Ася.

– Нет, – Клим замотал головой. – Но он очень хотел, чтобы я догадался. Готовил. Нарочно заставил его возненавидеть.

Ася опустилась на колени и бережно провела рукой по мягкой ткани, губы её дрогнули, сдерживая рвущиеся наружу слова. Затем отрешённо, всё ещё не отрывая от костюма затуманившегося взгляда, попросила:

– Пообещай мне.

Клима будто огнём обожгло.

– Нет! – он так резко мотнул шеей, что внутри хрустнуло.

Ася прикусила губу, поднялась и прижалась к нему всем телом, горячая и всё ещё дрожащая от пережитого.

– Это случится не сейчас, не скоро. Я знаю. Но, пожалуйста, когда я попрошу…

– Нет, Ася. Нет! – выкрикнул Клим, отстранясь. – Никогда ты меня об этом не попросишь. Слышишь? Никогда!

С глазами что-то случилось, в них словно насыпали песка. Мир вокруг стал мутным и расплывчатым. Клим размазывал по лицу невесть откуда взявшуюся воду, как заведённый, повторяя:

– Никогда. Никогда.

Ася не спорила, не уговаривала, не возражала, просто смотрела на него с печальной покорностью.

Костюм они с преувеличенной осторожностью отряхнули от пыли и повесили в шкаф, а потом долго сидели за маленьким столиком в кухне, вполголоса разговаривая о Егоре, о себе, своём будущем, и о том, каким оно выглядит сейчас, это их общее будущее.

Даже Фузя, непривычно серьёзный, молчаливый и задумчивый, не встревал в диалог, не хохмил и не ёрничал, лишь иногда тяжело и протяжно вздыхая.

А когда стрелки старых, вечно спешащих настенных часов перешагнули за полночь, всё самое главное было сказано. Или почти всё.

– Нужно вернуть, – Ася запнулась, – вернуть костюм.

Клим отставил в сторону остывшую чашку и накрыл руку девушки своей ладонью.

– Обязательно вернём. Вот послезавтра и займусь.

Он пока понятия не имел, где будет искать этого человека, как его настоящее имя и жив ли он вообще, но отчего-то твёрдо знал, что должен его найти и обязательно найдёт. В конце концов, у них есть собака.

– Послезавтра? – заподозрив подвох, забеспокоилась Ася.

Как ни старался Клим, подходящие слова отказывались приходить на ум, поэтому он ответил просто, стараясь чтобы это прозвучало как можно более буднично:

– Завтра вы оставите меня одного. Здесь. На сутки. Надеюсь, что на сутки. Так надо.

Ася испуганно уставилась на него, но быстро взяла себя в руки и сжала его пальцы.

– Я останусь с тобой, – решительно и твёрдо заявила она, – даже не думай, что...

– Нет, не останешься, – как можно мягче возразил Клим и коснулся губами ещё щеки.

– Почему? – девушка смотрела на него с безнадёжной мольбой.

– Потому что таков порядок вещей, – сам того не ожидая, повторил за Егором Клим, – таков порядок вещей.

Старый дом тихонько скрипнул половицами, а по коридору и кухне прокатилась волна тёплого воздуха. Он всё понимал, этот дом, он готовился и копил силы.

«Интересно, – подумал Клим уже под утро, перед тем как окончательно провалиться в сон, – а тот мимолётный морок, в котором баба Таня с фотографии на книжной полке коротко и одобрительно кивнула ему и чуть повела рукой, как бы благословляя – можно списать на капризы разыгравшегося воображения?»