Глава 13

«Музыка – единственный всемирный язык,

его не надо переводить, на нём душа говорит с душою».

Бертольд Ауэрбах,

немецкий писатель и поэт XIX века.

Вернулся он спустя полчаса гружёный двумя увесистыми пакетами и молча с видом первобытного охотника, только что забившего самого жирного мамонта, принялся выкладывать на кухонный стол разнообразную снедь. Наблюдая, как стол заполняется салатами, нарезками, сырами, овощами, фруктами и свежеиспечённой выпечкой, девушка и пёс обменялись недоумёнными взглядами.

– Позвольте поинтересоваться, милостивый государь, – вежливо осведомился Фузя, уже запрыгнувший на стул и пожиравший глазами приличного размера кусок копчёной курицы, – вы-таки успели задёшево продать наш пакет акций или мы чего-то не знаем о причинах наблюдаемого аттракциона неслыханной щедрости?

– Всё просто, Фузя, – весело сообщил Клим, завершая композицию шоколадным тортом и двумя бутылками игристого, – мы будем праздновать день рождения.

– Ой, – всплеснула руками Ася, – у тебя день рождения? Сегодня? Как же так? Почему не предупредил? Я бы что-нибудь приготовила… Особенное.

Фузя язвительно хрюкнул, а Клим приобнял девушку и чмокнул её в висок.

– Не у меня, – пояснил он в ответ на её вопросительный взгляд, – у меня в феврале. Долго ещё.

– А у кого? И у нас нет бокалов, – Ася огорчённо покосилась на шампанское.

– У нас есть бокалов! – Клим жестом фокусника извлёк из второго пакета перевязанную ленточкой картонную коробку.

– Хочешь, и тебе нальём? – предложил он, заметив кислую Фузину физиономию.

Тот мгновенно оживился и залихватски тряхнул ушами.

– А давай! Давненько не пил я шампанского!

Пробка с громким хлопком улетела в потолок. Ася пискнула и захлопала в ладоши.

– Урря! – завопил Фузя, подражая коту Матроскину, и с хитрющим видом воззрился на Клима, – за что жрё... то есть, простите, за что пьём?

Клим взял бокал и сам удивился нахлынувшим вдруг чувствам.

– За вас, – как смог, торжественно произнёс он. Голос предательски треснул, пришлось откашляться, – за ваш день рождения.

На пёсьей мордахе озорство сменилось сначала неподдельным изумлением, потом явным одобрением.

– Ничего не понял, но поддерживаю всеми четырьмя лапами и хвостом, – сказал мопс и тут же потерял к новости всякий интерес. Курица на столе благоухала, сводила с ума ароматами и манила, что твоё золотое руно аргонавтов.

Клим поймал выжидательный взгляд Аси и поспешил объяснить, путаясь в словах и мыслях:

– Я тут подумал. Давно мы не собирались вот так, все вместе. То времени нет, то повода. До Нового года опять же ещё почти месяц. А день рождения самый подходящий повод, тем более, если двойной. В том смысле, что ваш. То есть, у вас же его как бы нет, дня рождения… Значит, можем праздновать, когда захотим, даже сегодня. По-моему, очень подходящий день для дня рождения…

Он окончательно запутался и растерянно уставился в бокал, словно ища и не находя подсказки.

Не мог, никак не мог Клим рассказать, что в тот момент, когда Сергей Сергеевич вскользь упомянул про документы для Аси, его точно током ударило. Нет, законность и подлинность тех самых документов Клима отчего-то нисколько не волновали, хотя, если вдуматься, наверное, должны были бы, но ему это казалось неважным, непринципиальным, что ли. Всё внимание целиком поглотила вспыхнувшая перед глазами и пульсирующая, требуя немедленного наполнения, строка с надписью «Дата рождения». И пока Клим моргал, тщетно стараясь избавиться от внезапного морока, строка свернулась в спираль и почти разом обратилась воронкой, чёрное жерло которой, как змеиная голова, принялось ритмично раскачиваться из стороны в сторону, от Аси к Фузе и обратно, примериваясь и тщательно выбирая первую жертву. Климу вдруг стало очень страшно, по мгновенно взмокшей спине побежали ледяные мурашки, в голове, вытеснив все остальные, тревожно билась одна единственная мысль – во что бы то ни стало, любой ценой заткнуть прожорливую пасть воронки, не дать ей дотянуться до девушки и пса.

Где-то рядом и одновременно очень далеко, как сквозь густой туман на другом берегу реки, звучали голоса. Сергей Сергеевич спрашивал, Ася отвечала. Клим не разбирал слов. Новым для себя только что открывшимся внутренним зрением он смотрел на сидящую перед ним троицу и отчётливо видел, какими крепкими и надёжными, в руку толщиной канатами привязан к этому миру мужчина за столом, и насколько тонка, почти неразличима и невесома ниточка, удерживающая рядом тех, кто был ему по-настоящему близок.

Клим тряхнул головой, возвращаясь.

– В общем, – нарочито беззаботно закончил он, – предлагаю не париться с лишними обоснованиями, а просто как следует отметить! Кто за?

– Логика у тебя, Клим, хромает на обе ноги даже в пределах пропедевтического курса, –наставительно резюмировал Фузя, – однако предложение считаю своевременным и согласен незамедлительно его принять. Короче, мы уже выпьем, наконец, или нет? Закуска стынет!

– Ася?

– Мне нравится, – протянула девушка, мечтательно щурясь, – правда, нравится. День рождения, это так… Ой, – вдруг спохватилась она, – я же не одета! Нужно переодеться во что-то праздничное! Я быстро, честно-честно!

И упорхнула к себе в комнату.

– Ага, быстро, – с явным сомнением поморщился Фузя, – знаем мы это быстро…

Он уже вылакал половину содержимого миски, и теперь периодически икал, смешно подпрыгивая на стуле и пуча и без того круглые зёнки.

– Мальчики.

Мопс перестал икать и мелко-мелко затряс хвостом, прижав уши и пожирая Асю полными обожания и восхищения глазами. А Клим… У Кима просто перехватило дыхание.

– Фея, – благоговейно выдохнул Фузя, – мать моя бронзовая болванка, ей-богу, фея.

– Спасибо, – Ася смущённо с лёгкой долей кокетства опустила ресницы, бросив на Клима быстрый испытующий взгляд.

– Ты такая… – начал было Клим и запнулся, не находя подходящих слов.

В голову лезли одни банальности, скучные, затасканные и насквозь фальшивые. Произнести сейчас такое вслух не то, что немыслимо – кощунственно.

Клим с испугом подумал, что молчит слишком долго, что Ася расстроится, не поймёт.

Но Ася, как всегда, всё поняла. Улыбнулась и благодарно кивнула в ответ на так и не высказанное.

– Клим, ты бы именинницу на танец пригласил, что ли. В честь праздника, – мопс протяжно по-собачьи вздохнул, – Ну всему учить приходится. Музыка есть в этом доме? Это я не про рояль, если что.

– Музыка? – озадачился Клим и сразу просиял. – Так пять сек, организуем, не вопрос! Там где-то колонка завалялась с прошлой недели, вроде рабочая. С телефоном законнектим и привет соседям!

– У нас нет соседей, – заливисто рассмеялась Ася.

– Значит, никто не придёт жаловаться!

Захватившая всех бестолковая весёлая суета с поиском сначала колонки, потом провода к ней, потом попытками подключения и выбором подходящей музыки не оставила от повисшей мимолётной неловкости и следа.

– Ох, молодёжь, – закатил глаза Фузя, когда очередной вырвавшийся на волю звуковой суррогат был забракован большинством голосов, – это что такое? То коллабы, то какие-то треки… Где нормальные песни? Послушайте старого мудрого пса. Музыка – это прежде всего мелодия! Мелодия, понимаете, нет? Короче, доверьтесь профессионалу. Профессионал знает, что делать.

Фузя ловко перепрыгнул на соседний стул, приподнялся, не столько всматриваясь, сколько принюхиваясь к лежавшему на столе телефону, пошевелил бровями, что-то промычал себе под нос и, наконец, с довольным видом ткнул лапой в кнопку открытого приложения.

Стало очень тихо. И вдруг…

Робкая в первых тактах, мелодия постепенно набирала силу, пока не выплеснулась в мир, наполняя собой окружающее пространство, захватывая, увлекая, заставляя биение сердца, мысли и стук тяжёлых капель за окном подстраиваться под её рисунок и ритм.

– Кавалеры приглашают дам, – торжественным тоном объявил Фузя и добавил уже шёпотом, незаметно боднув в бок замершего на месте Клима, – не тупи, девушка ждёт.

Они поднялись одновременно, как зачарованные, не отводя друг от друга глаз. Клим склонил голову, Ася присела в изящном книксене. Его руки сомкнулись на тонкой талии, её – мягко легли ему на плечи.

– Я давно не танцевал, – сказал Клим, – вот так.

– А я никогда, – одними губами произнесла Ася.

Музыка зазвучала громче, увереннее, вытеснив все посторонние, такие ненужные сейчас звуки, закружила и повела, деликатно аккомпанируя беззвучному диалогу.

«А если?..»

«Не будет.»

«А вдруг?..»

«Не случится».

«Меж нами прочерчена злая граница».

«Словами так сложно. Они ускользают».

«Молчи осторожно, молчанье терзает».

«Судьба нас свела?»

«Я не верю в такое. Не важно, в хорошее или плохое».

«Ты знаешь...»

«Да, знаю».

«Но как объясниться? Мы ходим по краю, как две единицы, а чей-то закон, отрицая сложенье, грозит разорвать наших душ сопряженье».

«Законы и судьбы? Мне нет до них дела. Тела ль без души, или души без тела».

«Ах, стать человеком – такая насмешка. Хоть трижды ферзём, хоть четырежды пешкой. Мы оба у тех кредиторов в залоге. И знаем, что станется в общем итоге».

«Не знаем, не станет! Я им не позволю! Запросят, отдам и свободу, и волю. Пусть выставят счёт, пусть мне цену назначат!»

«Счёт выставлен, но... он, увы, однозначен. Нет, я не боюсь. Всё случится нескоро. А общая грусть – это тоже опора. Мы связаны, сами того не желая. Ты мною живой, я тобою живая».

Мелодия живительной волной бежала по этажам, коридорам, лестницам и комнатам, и старый задремавший дом, похожий сейчас на огромного добродушного зверя, проснулся, зашевелился и ожил, заботливо заключив двух человек в нежные объятия, надёжно и мягко отсекая всё чуждое и постороннее, оставляя за стенами и стёклами окон исходящий холодным дождём вечер конца ноября.

– Тост назрел сам собой!

Хрупкое очарование волшебства колыхнулось и упорхнуло, оставив после себя приятное глубоко интимное послевкусие.

– Фузя, блин, – нахмурился Клим.

– Что Фузя? – мопс изобразил на морде искреннее недоумение с лёгкой примесью обиды. – Нас, между прочим, трое. И у нас день рождения. Сам же сказал. Так что давайте проводить время весело и беззаботно, в кутежах и шумных попойках. А на свидание вы потом без меня как-нибудь сходите.

– Прости, Фузенька, – Ася обняла пса и чмокнула в пахнущий шампанским нос, – не обижайся. Хочешь шашлык? Или тебе буженинки положить?

– Хочу шашлык, – тут же сменил гнев на милость мопс, – и буженинки положи. И вот там ещё что-то очень заманчиво пахнет. Этого тоже немножечко. И музыку врубите повеселее. Я согласен на все ваши треки и коллабы. Эх, гулять, так гулять!

На часах было около семи, когда Клим незаметно выскользнул в коридор, обулся, надел куртку и, уже взявшись за ручку двери, бросил взгляд назад.

Дом сотрясало ритмами бессмертного рок-н-ролла, Ася с Фузей, разгорячённые и счастливые, упоённо танцевали, причём отяжелевший от всего съеденного пёс потешно дрыгал одновременно всеми четырьмя лапами, безуспешно стараясь попасть в такт, а Ася заливалась звонким смехом пока, наконец, сжалившись, не подхватила запыхавшегося мопса на руки, и они закружились вдвоём, наперегонки и невпопад подпевая бархатному голосу давно покинувшей этот мир легенды.

Клим вздохнул, толкнул дверь, невольно поёжился и шагнул под свет тусклого фонаря.

Он узнал её сразу, как только она вошла.

Воплощённый гимн врождённой аристократичности духа и тела. Невысокая, даже миниатюрная, с благородной осанкой потомственной герцогини и грацией балерины она чуть задержалась у входа, окинула зал лучистым взглядом и прошествовала к свободному месту на второй скамье. Удивительно, но тонкая, почти невесомая трость в правой руке отнюдь не калечила её походку, а, напротив, казалось, придавала каждому движению дополнительные лёгкость и шарм. Тёмные с сиреневым отливом жакет и юбка, изящная шляпка на аккуратно забранных седых волосах – всё это роднило её с героинями английских детективов или французских романов середины прошлого века.

Полученные этой ночью указания Клим помнил отчётливо, но назвать сегодняшнюю одушевлённую старухой или хотя бы пожилой женщиной у него просто не поворачивался язык. Скорее ей подошло бы определение Дама в преклонных летах. И стоило отдать ей должное, свои лета она несла с достоинством, коего никогда не достичь большинству носителей разномастных титулов, званий и наград.

Концерт – орга́н и скрипичный квартет – Клим слушал вполуха. К классике с её глубинами он был равнодушен и пришёл сегодня в костёл совсем не для того, чтобы в эти глубины погружаться. Тягучее и скорбное звучание орга́на нависало незримым удушливым пологом, скрипки то жаловались, то истошно вскрикивали, то заливались нездоровым прерывистым смехом, а насмеявшись и нарыдавшись, затихали в изнеможении.

Клим терпел. Клим не сводил глаз с одушевлённой. Со своего места, почти у выхода, её лица он видеть не мог, но этого и не требовалось. То, что для Клима стало мучительной необходимостью, для Дамы в летах было, как воздух. Клим готов был поспорить, что даже дышала она в такт музыке. Со стороны могло показаться, что с начала концерта одушевлённая ни разу не шелохнулась, но пристальный взор даже со спины различал почти неуловимые изменения в наклоне головы, положении плеч, движении пальцев на рукояти трости.

Через полтора часа, не дожидаясь, пока стихнут аплодисменты, Клим выбрался из душного помещения на улицу и занял позицию у выхода с подворья, привалившись плечом к мокрому и холодному металлу витой ограды.

– Если не ошибаюсь, молодой человек, вы ждёте меня?

Голос уверенный, не по-старушечьи звонкий.

Она стояла почти вплотную, элегантно опершись обеими руками на рукоять трости и спокойно смотрела на Клима снизу вверх ясными карими глазами.

– Можете называть меня Виолой, – предложила Дама и, заметив лёгкое замешательство на лице собеседника, не удержалась от тактичной полуулыбки, – обычно они не представляются, не так ли?

– Клим. Кто? – Клим глупо заморгал.

Виола переложила трость и взяла Клима под руку, мягко увлекая его в сторону призрачного из-за вечернего тумана скверика.

– Призна́юсь, у меня нет намерения убегать, сопротивляться или каким-либо другим способом препятствовать вам, – произнесла она умиротворённым тоном человека, давно для себя всё решившего и теперь готового поставить последнюю точку в прощальном письме. Осталось дописать пару заключительных слов и можно отправлять.

Клим не нашёл ничего лучшего, кроме как покорно кивнуть. Это был не диалог. Скорее, не требующая отпущения грехов исповедь.

Виола остановилась, подняла лицо к беззвёздному ноябрьскому небу и, прикрыв глаза, с наслаждением вдохнула чуть пьянящий холодный воздух.

– Вот, значит, какая она, осень. Жаль, другие времена года так и останутся для меня неведомыми. Что ж, – сбросив флёр меланхолии она решительно тряхнула шляпкой и довольно резво для своего возраста потянула Клима к стоящему в центре сквера роялю, – будем радоваться тому, что есть. Счастье, как лекарство, следует принимать строго дозировано. Вы согласны?

Клим утвердительно промычал.

Рояль, местами усыпанный вялыми давно почерневшими листьями, тускло поблёскивал каплями прошедшего дождя.

Виола коснулась инструмента, с нежностью, точно старого друга приветствовала, провела пальцами по крышке клавиатуры и вынесла приговор:

– Ненастоящий. Точь-в-точь, как я. Знаете, Клим, а это даже символично, – она вдруг покачнулась, сжала Климу руку и дрогнувшим голосом попросила, – будьте добры, помогите мне сесть. Вон на ту лавочку.

Клим глянул на скамейку, грязную и мокрую, судорожно похлопал себя по карманам и с радостным удивлением обнаружил в одном из них мятый магазинский пакет. Расстелил, заботливо расправил, подхватил трость. Та чуть слышно завибрировала в пальцах.

– Благодарю.

Даже сейчас в тёмном осеннем сквере, на грязной скамейке, наспех застеленной дырявым пакетом, Виола умудрялась выглядеть так, словно присутствовала на званом ужине в честь королевской семьи. Клим опустился рядом, невольно залюбовавшись этой несломленной статью, безукоризненным профилем немолодого лица, разбегавшимися из уголков задумчивых глаз морщинками, что напоминали разлёт туго натянутых струн.

Господи, что я несу? Она не человек, одёрнул себя Клим.

Не помогло.

– Хотите знать, зачем я стала человеком? – голос изменил тональность, зазвучал бархатно и напевно.

Клим на секунду растерялся, и Виола поняла это на свой лад.

– Не хотите? Да, понимаю... Впрочем, я всё равно расскажу. Вас это не утомит, а для меня важно.

Она повернула голову и долго пристально рассматривала лицо Клима, видимо, силясь прочитать на нём ответ на так и не заданный ею вопрос. Но Клим не знал ни вопроса, ни тем более ответа на него, а потому малодушно потупился и уж совсем не к месту быстро и воровато глянул на часы.

– Знаю, знаю, время истекает, – с понимающей улыбкой произнесла Виола, отводя взгляд и снова устремив его строго перед собой.

– Вы, возможно, полагаете, что я обязана вас презирать, ненавидеть, считать этаким палачом и душегубцем? – не без иронии заметила она, поправляя и без того идеально сидящую шляпку.

Последнее неприятно резануло слух. Душегубцем Клима ещё никто не называл, хотя чего скрывать, случалось и не такое.

– Ну... – блеснул красноречием Клим.

– Пустое, не обращайте внимания.

Виола изящно взмахнула рукой, как бы подводя черту, и продолжила после короткой паузы, полуприкрыв глаза:

– Я всегда жила музыкой. Вернее будет сказать, я и была сама музыка. Ах, если бы вы только знали, Клим, в чьих руках я пела, страдала, радовалась, задыхалась от горя и захлёбывалась счастьем! Ах, какие это были люди! Какие руки! Уж простите мне старческое ворчание, но я позволю себе быть неоригинальной и предположу, что сейчас вы таких не встретите. Не думайте, я ни о чём не жалею, право. Мне грех жаловаться на судьбу даже сейчас, когда всё осталось в прошлом. Тем более, сейчас. Счастье, как и лекарство, нужно принимать строго дозировано. Помните? Мой рецепт, увы, продлению больше не подлежит.

Клим смотрел на Виолу во все глаза, с восхищением и белой завистью, отчего-то безошибочно зная, что подобную ей среди одушевлённых не встретит уже никогда.

– Мою судьбу, если угодно, всегда определяло предназначение, – продолжала меж тем Виола, – мне вполне хватало оваций зала и собственного трепетного удовлетворения от игры. До поры, разве что. Пока не осталась одна. А вчера я приняла решение. Пусть вопреки, пусть ненадолго, но я хотела, я должна была стать человеком, чтобы услышать и почувствовать, как человек. Если честно, я понятия не имела, получиться ли у меня. И знаете, всё получилось. Вот за это, Клим, я очень признательна вам и поверьте, эта признательность искренняя. После стольких лет молчания и забвения, моя душа снова поёт. И она счастлива. А теперь, – Виола горделиво вскинула подбородок, взяла трость, поставила рядом, как проигравший сражение, но не сломленный поражением полководец свою шпагу, – кажется, мне пора?

– Простите меня, – произнёс Клим, когда молчание стало тягостным для обоих.

Виола вдруг порывисто развернулась к нему всем телом, накрыла тонкой невесомой рукой в чёрной кружевной перчатке его ладонь и убеждённо заговорила:

– Не смейте, слышите, никогда не смейте думать о себе плохо. И не корите себя. Право, вы не делаете ничего дурного.

– Хорошо, – послушно согласился Клим.

Лицо Виолы потеплело, она ласково, совсем, как баба Таня в детстве, провела пальцами по его взъерошенным волосам.

– Ну, будет, будет вам. Кстати, вот эта милая вещица у вас в кармане, я знаю, я видела, может исполнять музыку. Не откажите напоследок в любезности. И ещё, пожалуйста, дайте слово, что не позволите мне упасть, – закончила она проникновенно, – помните, я на вас полагаюсь.

– Не позволю, – серьёзно пообещал Клим.

В горле першило и горчило, но в душе звучала мелодия, как тёплый весенний ветерок, как аромат цветущих яблонь. Как долгожданное, уже нечаянное освобождение.

Он вытащил из кармана смартфон, быстро пробежался пальцами по экрану. Получилось не сразу, но Клим нашёл, что искал.

– Ничего дурного, – затихающим эхом прозвучало сквозь ворвавшуюся в тишину сквера мелодию Сентиментального вальса.

Клим набрал в грудь воздуха.

– Вещь...

Он ловко подхватил скрипку и смычок, бережно положил на колени и стал ждать. Хлопок. Пряное облако защекотало глаза и ноздри.

Клим посидел ещё несколько минут, пока не почувствовал, что начинает замерзать, и отправился домой.

Дома придушенно хрипела не выключенная колонка, на кухне из приоткрытой кособокой форточки на подоконник натекла небольшая лужица, пахло теплом и уютом. Клим заглянул в Асину комнату и не смог сдержать улыбки. Они уснули, так и не дождавшись его возвращения. Ася, как была, в платье, лежала на кровати, свернувшись калачиком, положив левую ладонь под щёку, а правой прижимая к себе Фузю. Клим постоял некоторое время, любуясь, затем принёс из своей комнаты плед, осторожно, старясь не разбудить, укрыл обоих и тихонько прикрыл за собой дверь.

На кухню он прошёл не раздеваясь, окинул взором остатки былого пиршества, затем открыл холодильник и поставил на стол заботливо укрытую салфеткой тарелку.

Клим жевал холодный и жёсткий омлет, и ему было вкусно.