Глава 11

«1. Никогда не показывай неодушевленному предмету, что ты торопишься.

2. Никогда не показывай неодушевленному предмету, что ты потерял терпение,

иначе его упрямство возрастет».

Хью Роусон,

американский редактор и писатель

– И тут наш Клим одной левой, не изменившись в лице, вытаскивает из стены призывно блеснувший клинок возмездия, что твой Артур меч из камня, – упиваясь собственной эпичностью, с воодушевлением вещал Фузя, то и дело подпрыгивая и кружась на месте. – Благородный металл не подвёл. Клинок в руке завращался с бешеной скоростью, пока не засветился тёмно-бордовым, раскалившись от трения о воздух. Противник дрогнул, глаза его затуманились страхом и предчувствием неминуемой гибели. С отчаянным воплем бросился он на Клима, но разящие удары заставили врага отступить, пасть на колени и молить о пощаде.

– Да хорош, – не выдержал Клим, – это уже перебор.

Он сидел голый по пояс на колченогом табурете посреди комнаты и изо всех сил старался не охать и не морщиться, сохраняя лицо, пока Ася обрабатывала очередной порез или ссадину. Делала она это, кстати, на удивление спокойно и расторопно, благо, содержимое аптечки после появления девушки в доме существенно пополнилось.

– Какой перебор? Никакого перебора! – Фузя так искренне возмутился, словно его оскорбили в лучших чувствах. Причём несколько раз. – Так всё и было. Своими глазами видел, честное благородное слово. А ежели посмеет кто усомнится в искренности моих слов …

– Никто не посмеет, Фузенька. Я, например, тебе верю, – Ася закончила бинтовать Клима и теперь придирчиво рассматривала дело рук своих. – Глубоко вздохни. Сильно давит? Ослабить?

Клим медленно втянул носом воздух, затем также медленно выдохнул.

– Норм, – сказал он с некоторым удивлением, – где ты этому научилась? Я в детстве два ребра сломал, так мне в больнице хуже повязку наложили. И давила, и сползала. А тут прям как влитая сидит.

– Вот и славно, – одними глазами улыбнулась девушка, – а переломов у тебя нет. Так, просто сильные ушибы. Дать обезболивающее?

Клим прислушался к себе. Тело ныло, но не кричало.

– Дайте лучше водки, что ли, – попросил он.

– Чарку победителю! – тут же, взлетев на стул, торжественно провозгласил Фузя с видом менестреля, воспевающего подвиг славного рыцаря. – Впрочем, что это я? Чашу! Полную чашу победителю!

Ася пожала плечами и пошла искать водку. Проверила все ящики, залезла в холодильник, даже под раковину заглянула и беспомощно развела руками.

– А у нас нет.

– Нет? – Фузя разочарованно прижал уши. – Совсем?

– Совсем, – кивнула девушка, – да и не было никогда.

– Вот так всегда, – подытожил Клим, по-стариковски тяжело поднимаясь с табурета, – чего-нибудь да не хватает. То смысла в жизни, то водки в доме. Ладно, введите меня в эту, как там, в опочивальню. Опочивать буду. Долго.

Клим давно спал и, конечно, не мог видеть, как Ася и Фузя долго сидели на кухне, недвижимые и молчаливые, думая каждый о своём, но на самом деле об одном и том же.

Сперва Климу приснился заказ, а затем в голову полезла откровенная дрянь, будто выдернув из настоящего мира в условный, обратно его вернули не полностью, растеряв по пути что-то важное.

Как вам понравится, например, бабушка-одуванчик. Нет, не божий, а в прямом смысле одуванчик. В прямом, потому что на месте головы у неё действительно плавно колыхался огромный, во все стороны топорщащийся пушистыми белыми парашютиками шар. Старуха всё норовила ухватить Клима узловатыми скрюченными пальцами за подбородок и умоляла-требовала дунуть на неё. Клим отчаянно сопротивлялся, в качестве оправдания приводя совершенно дурацкие доводы про летучесть, массу и парусность при данных габаритах и плотности атмосферы, но старуха не отступала, неумолимо загоняя Клима в угол, пока внезапный резкий порыв ветра в одночасье не снёс ей башку. Так они и попрощались – заикающийся Клим и безголовая бабка.

Следом, не дав отдышаться, гнусавый лысый мужчинка с мерзкой бородавкой на щеке и слюнявыми пухлыми губами торжественно провозгласил Клима Избранным, грохнулся наземь и попросил дозволения облобызать ноги. Клим отказал. Клим не хотел, чтобы ему лобызали ноги. И быть избранным Клим тоже не хотел. Он не любил избранных. Да что уж там, сама идея избранности вызывало у него стойкое до рвоты чувство отвращения. Пованивало это всё чем-то по-торгашески омерзительным. Так и виделось, как ходит некий судия по базару и брезгливо тычет толстым ухоженным пальцем в разные фрукты, приговаривая: этот дряблый, фу его, у того косточка крупная и кожица жёсткая, тут вообще сплошь говно дешманское. Ага, вот этот подойдёт. Властью данной мне силой врождённого снобизма и купленной непорочности нарекаю тебя Фруктом Избранным. Заверните полкило.

– Дурная бабка. Дурная и упрямая, – развязно произнесли совсем рядом голосом Егора. – Упрямая и дурная.

Клим быстро обернулся и выругался.

– Чего надо? – спросил он, не скрывая раздражения, – Сказано, пшёл вон. Непонятно?

– Понятно, понятно, – отозвался Егор, кривя рот, – Мне-то давно всё понятно, в отличие от тебя.

Он стоял, чуть наклонив голову к левому плечу, вальяжно засунув руки в карманы брюк, весь какой-то кособокий, нескладный и кривой. Кривые ноги самопроизвольно подёргивались, будто внутри штанин не было ничего, кроме пустоты. Искривлённые гримасой черты лица плыли, как в старом мультфильме. Кривые брови, каждая из трёх-четырех чёрточек разной ширины то приподнимались, то нависали над невыразительными глазами, в которых Клим успел разглядеть по четыре зрачка. Даже слова, вырывавшиеся из бледных тонких губ Егора, казались кривыми, запинались на звуках, путались в ударениях и интонациях.

– Пошёл вон, урод! – Клим грубо толкнул Егора в грудь, но рука внезапно провалилась в мягкое и податливое, а Егор закачался на месте, как ванька-встанька и заскулил жалобно, с подвыванием. У Клима по всему телу побежали мурашки, а Егор всё скулил и скулил, раскачиваясь и колыхаясь, похожий на большую надувную рекламную куклу. Клим вскрикнул, бросился на ухмыляющуюся фигуру…

… и ударился лбом о крышку клавиатуры стоящего почти впритык к кровати фортепиано.

Потревоженный инструмент отозвался обиженным гулом.

– Совсем обалдели, – ошарашенно выругался Клим, разглядывая очередную оплату и растирая ладонью набухающую на лбу шишку, – куда я эту дуру дену?

– Поздравляю с получением высшего музыкального образования, – восседающий на крышке фортепиано Фузя заперхал, что должно было означать смех. Наверняка ведь нарочно сидел и ждал его, Клима, пробуждения, – смотрю, тебя прямо распирает от гордости.

– Собака злая, – вяло огрызнулся Клим, – предупредил бы хоть.

– Против собаки ничего не имею, – мопс уставился на Клима невинными, чуть навыкате глазами, – но почему злая? Судя по выражению твоего лица, приступ мизантропии как раз у тебя.

Клим попробовал сдвинуть инструмент, но только закряхтел и выдохся.

– На свою морду глянь, – сказал он ворчливо.

– Ах, что вы, что вы? – Фузя кокетливо склонил голову и польщённо потупился. – На такой сократовский лоб я претендовать не смею.

– А почему я на полу? – кажется, до Клима только сейчас дошёл тот факт, что засыпал он в более приспособленном для этого месте.

– Потому что упал, – философски заметил Фузя. – Ты под утро ворочаться принялся, руками махать. Потом скатился с кровати, наорал на кого-то и проснулся.

– Проснулся? – Ася возникла в дверях, как светлый лучик в царстве ночных кошмаров и собачьего сарказма, улыбающаяся, слегка растрёпанная, с белой полоской на щеке. Не иначе опять хлопотала на кухне.

– Угу, – хмуро буркнул Клим.

– А ну-ка, – девушка быстро вытерла руки о короткий фартук с мультяшным пингвином, присела рядом и принялась деловито, но осторожно поправлять немного съехавшую за ночь повязку.

– Это что? – Клим ткнул пальцем в чёрную поверхность фортепиано.

– Это? – отозвалась Ася, не отвлекаясь. – Это немецкое двух-педальное фортепиано Berdux, Германия, Мюнхен, в рабочем состоянии. Инкрустация, резьба, бронзовые подсвечники, клавиши из слоновой кости. Серийный номер имеется, произведено в период с тысяча девятисотого по тысяче девятьсот десятый год. Правда, совершенно в расстроенном состоянии. Кстати, настройщика я уже вызвала. Обещал сегодня. Есть будешь? Я яичницу сделала.

– Буду, – кивнул Клим, высвобождаясь из целительных объятий девушки. Не то, чтобы это было неприятно, очень даже наоборот. Если бы не хитрющая пёсья морда напротив…

– И объявление я уже разместила, – Ася поднялась, поправила фартук и ласково провела ладонью по лакированному с тоненькими трещинками дереву, – конкуренция, конечно, есть, но думаю, своего покупателя мы всё равно найдём. А если и не найдём, – глаза её мечтательно затуманились, – сама буду играть.

Смартфон Клим купил Асе давно. Во-первых, чтобы быть на связи, во-вторых, потому что просто не представлял себе современную жизнь без смартфона и интернета. Ася мгновенно освоилась с гаджетом и как-то незаметно, с молчаливого одобрения Клима взяла на себя обязанности по распределению и монетизации появляющихся в доме оплатных вещей, легко и непринуждённо пристраивая, казалось бы, совершенно никому не нужные предметы.

– Ты разве умеешь? – неподдельно удивился Клим.

– Нет, конечно, – ничуть не стушевавшись, ответила Ася, – но научусь, обязательно.

– А-а, – неопределённо протянул Клим, потрогал шишку на лбу и пошёл в туалет.

Вслед ему, сопровождаемое ритмичными ударами лап о крышку инструмента, донеслось бравурное Фузино:

– Вдоль по дороге шли единороги…

Клим закрылся в туалете, включил воду, радостно брызнувшую во все стороны, и посмотрел на себя в зеркало. Зеркало было старым и мутным, но выгодно большим, вполовину человеческого роста и совсем чуть-чуть косило левой стороной.

Клим умылся, расчесал пятернёй торчащие во все стороны вихры и прислушался к собственным ощущениям. Ощущения затаились и тоже прислушались.

– Хм, – глубокомысленно изрёк Клим.

Затем осторожно, сквозь повязку ткнул себя пальцем в грудь и под рёбра. Ничего не выждав, покрутил туловищем влево-вправо, попрыгал на месте, сделал с десяток приседаний, снова хмыкнул и принялся разматывать повязку.

– Ускоренная регенерация, значит, – сообщил он своему отражению.

Отражение придирчиво, с лёгким изумлением оглядело голый торс Клима и согласно кивнуло, дескать, с паршивой овцы хоть шерсти клок. Ни царапин, ни ссадин, ни тянущей боли или ломоты, неизбежно напомнивших бы о себе после вчерашней встречи с близнецами на теле не осталось. Только правый бок, от пояса до подмышки, слабо отливал нездоровым жёлтым цветом. И всё.

– Ну, спасибо, что ли, – сказал потолку Клим, натянул футболку и открыл дверь в коридор.

– Наконец-то! Вот мы сейчас у него и спросим.

Взбудораженный Фузя сидел на подоконнике, время от времени подёргивая ушами и боевито закрученным колечком хвоста. От старой чугунной батареи под окном так и пыхало жаром, но мопс, чем-то и без того разгорячённый, казалось, этого не замечал.

– Случилось чего? – устало бросил Клим, вышвырнул в мусорное ведро скомканный бинт и уселся за стол.

– Зачем снял? – забеспокоилась Ася. – Два дня бы ещё.

– Да нормально всё, – лениво отмахнулся Клим, – зажило, как на собаке. Извини, Фузя.

– А вот и не извиню. Это что ещё за объективизация, понимаешь? – мопс собрался было надуться, однако отчего-то передумал.

– Чего это он? – Клим кивнул в сторону подоконника.

Ася вздохнула, видимо, так и не решив для себя смеяться ей или жаловаться.

– Имя ему не нравится, – пояснила она, – требует, чтобы мы признали его право на смену имени.

– Вот прямо требует? – уточнил Клим, невольно начиная подыгрывать.

– Вот прямо требую, – решительно заявил с подоконника Фузя и для усиления эффекта пару раз гавкнул.

– Ясно, – с демонстративной серьёзностью поинтересовался Клим, – и как же отныне прикажете вас величать, дорогой друг?

Фузя принял максимально возможную для упитанного мопса величественную позу, чуть закатил глаза и объявил:

– Иммануил.

Грохнули они с Асей одновременно. Клим хохотал в голос, лупил себя ладонями по коленям, не кстати, вспомнив, как сам в день их знакомства нарёк пса Епифанием. Но там он импровизировал на ходу от безысходности и это ещё можно было хоть как-то оправдать.

Ася первой взяла себя в руки, подошла к обиженно сопевшему псу и поцеловала между ушами.

– Фузенька, – проворковала она, – Иммануил-то здесь причём?

– Вот-вот, – подхватил Клим, вытирая выступившие слёзы, – жажду объяснений, причём тут Иммануил?

– То есть как это причём?! – искренне возмутился Фузя и принялся деловито объяснять. – Во-первых, потому что Кант. Мне казалось, это должно быть и так понятно. К тому же, это, во-вторых, внепространственное и вневременное понимание вещи в себе как коррелят понятия явления наиболее подробно рассмотрено именно у этого выдающегося немецкого философа. И наконец, в-третьих, формула, возвращения…

– Хватит, – прервал его Клим, окончательно взяв себя в руки, – можешь не продолжать. Мы поняли.

– Да? – Фузя немедля воспрял духом и даже хвостом завилял, как совершенно обычная собака, а не какой-нибудь коррелят. – В таком случае, с этого дня прошу обращаться ко мне исключительно…

– Иммануил, значит, – как бы между прочим задумчиво протянул Клим, – хм. Уменьшительно-ласкательное, если не ошибаюсь, получается Муня?

Фузя открыл было пасть и, не издав ни звука, закрыл. Подобное развитие событий он как-то не предусмотрел, а потому озадаченное выражение на сплюснутой собачей морде задержалось на несколько секунд дольше обычного.

– А я даже не против, – тем же ровным тоном продолжил Клим, незаметно подмигнув девушке, – Муня так Муня. И идея мне нравится. Свежая, небанальная. Только её до логического конца довести нужно.

– До какого ещё конца? – предчувствуя недоброе, уставился на него мопс.

– Так до логического же, – невозмутимо подтвердил Клим, почесал под футболкой живот и вытянул в сторону замершего Фузи указательный палец. – Короче, повелеваю. В свете борьбы с негативной объективизацией, унижающим честь и достоинство умалением личности и плебейским панибратством, недопустимым в нашем просвещённом обществе, киноид породы мопс, наречённый собственною волею Иммануилом, отныне и впредь обязан именовать меня, Клима Константиновича Кавелина, не иначе как своим хозяином.

В горле у Фузи заклокотало и забулькало, встопорщившиеся было уши вплотную прильнули к голове и на Клима уставились две озорно блеснувшие щёлочки глаз.

– Хозя-а-а-ин, – елейным голоском пропел Фузя, умильно переступая передними лапами и мелко тряся круглым задом.

– Смотри, с подоконника свалишься, – предупредил Клим.

– Хозя-а-а-ин, – приторным тоном провыл мопс, – а уменьшительно-ласкательно будет Хэзэ, да?

– А вот не надо так, – уже в свою очередь нахмурился Клим, – это ты брось… Это, знаешь, попахивает…

– Значит так, мальчики, – Ася упёрла руки в бока и строго глянула сверху вниз на человека и пса, как воспитательница в детском саду на не в меру расшалившихся сорванцов, – подурачились и хватит. Поругайтесь мне тут ещё. И вообще, не знаю, как вам, а меня перспектива жить рядом с хэзэ какими мунями совершенно не прельщает. Понятно?

Фузя последовательно изобразил на морде изумление, печаль и покорность обстоятельствам непреодолимой силы, спрыгнул на пол и принялся чесать лапой за ухом, нарочито громко сопя и отдуваясь. А на столе перед Климом возникла тарелка.

– Вот. Омлет сделала. Поешь, – сказала Ася.

Клим вздохнул.

Омлет в Асином исполнении напоминал очень немолодого осьминога. Очень немолодого осьминога, попавшего под пресс. Желтки растеклись во все стороны сплюснутыми бордовыми щупальцами, а кружок колбасы в центре напоминал огромный недобро взиравший на Клима глаз. Клим моргнул. Глаз нет.

Отступать было некуда. Клим безуспешно потыкал кадавра кулинарного искусства вилкой, потом с тем же результатом пошкрябал ножом. Омлет держался, не желая поступаться принципами и своей территориальной целостностью.

Тогда, пожав плечами и стараясь не смотреть на Асю, Клим ловко скрутил упрямую лепёшку в трубочку, зажмурился и сунул в рот.

В коридоре что-то заунывно задребезжало, взвизгнуло и издохло. Клим чуть язык не прикусил, старательно дожевал кусок омлета и вопросительно уставился на Фузю.

– Это звонок, – с достоинством Берримора пояснил тот.

– Дверной? – Клим удивился ещё больше. – У нас есть звонок?

– У нас есть звонок, – подтвердил пёс, – звонок есть, а замка нет. Безобразие. Проходной двор.

– Наверняка настройщик, – обрадовалась Ася, быстро вытерла руки о фартук, привычным жестом заправила выбившийся локон за ухо и побежала открывать.

Вернулась она притихшая и бледная, сказала почему-то шёпотом:

– Там пришли, Клим, к тебе.

От её слов, а точнее, от того, каким тоном они были произнесены, по спине побежал неприятный холодок.

Клим медленно поднялся и коротко скомандовал:

– В комнату. Живо. Фузя, охраняй. И не высовывайтесь там.

И вышел в коридор.

Фузя, разумеется, заворчал, что его бездушно бросают в момент кризиса самоидентификации, но быстро уловил настроение и перебрался поближе к девушке, топорща уши и старательно втягивая носом воздух.