Глава 10

«Вещи тоже живые. Надо только уметь разбудить в них душу».

Габриэль Гарсиа Маркес,

колумбийский писатель, журналист, издатель и политический деятель.

Клим не успел ни удивиться, ни испугаться, только рефлекторно наотмашь махнул прутом и уже потом сообразил, кому этот голос принадлежит.

– Тихо, тихо! Своих не признал? – миролюбиво улыбнулся Егор, выставив руки ладонями вперед и распрямляясь. – Ну, показывай скорее!

Клим шмыгнул носом, уронил арматурину на пол и разжал пальцы. Узкий луч крохотного фонарика заставил на секунду зажмуриться.

На исцарапанной, грязной и окровавленной ладони лежал простенький перстень из серого металла. Тонкий истёршийся обод, массивная неровная площадка, на которой скорее угадывались, чем различались две фигуры в доспехах и шлемах с поднятыми и перекрещенными мечами.

Хлопок.

Руку подбросило, как от сильного удара. Знакомая пряная волна, на этот раз с сильным привкусом горечи упруго толкнула в грудь и лицо.

– Повезло тебе. Или не повезло, это смотря как рассуждать, – с нескрываемым уважением проговорил Егор, цокнув языком.

Клим открыл рот и тут же согнулся в приступе удушающего кашля. С минуту он стоял, упершись руками в колени, тело трясло, на губах показалась кровь.

– Почему… – слова приходилось силой проталкивать через саднящее горло, – как они раздвоились? Откуда такая…

Он снова закашлялся. Егор подождал, потом легкомысленно пожал плечами.

– Не знаю. Это, брат, знаешь ли, тот ещё вопрос. Но предположить могу. Перстень-то на вид древний, возможно, очень древний. Небось, валялся в каком-нибудь музее в зале «Наш край в период раннего Средневековья», а то и раньше.

Он коротко хохотнул, сказал уже серьезнее:

– Похоже на олово, а, судя по изображению, изначально перстень мог принадлежать воину, а мог и переходить, как трофей, от победителя к победителю, или вообще передаваться по наследству, от отца к сыну. Так что в нём за века такое накопилось, мама не горюй! Плюс образ жизни многочисленных владельцев, сдаётся мне, далеко не мирный, наложил нехилый такой отпечаток. Сказал же, повезло и не повезло тебе. Самозванцы с таким потенциалом способны… как бы это выразиться, – Егор поскреб ухо, – способны расслаиваться, превращать часть себя в нужный им предмет. В твоем случае родить себе двойника. Теоретически, конечно.

– Теоретически? – с прорезавшимися против воли истеричными нотками в голосе возмутился Клим. – Это они теоретически меня в два рыла в фарш превращали? Издеваешься? Я ему половину морды разнёс, а он что? Он меня гипнотизировать стал, тварина. Теоретически!

– Чего завёлся? – мягко осадил его Егор. – Я тут причём? Я раньше таких не встречал. Догадывался, правда, но чтобы лично… Бог миловал. Да и грех тебе жаловаться, как раз расслоение их в итоге и угробило.

– Да ну! – съязвил Клим. – А я, дурак, думал, что сам.

Он горько усмехнулся и, морщась от боли во всём теле, опустился на пол, с облегчением привалившись спиной к неровной бугристой поверхности стены.

– Сам, сам, никто ж не спорит, – примирительно сказал Егор, усаживаясь рядом и тоже вытягивая ноги. Фонарь теперь лежал между ними, бессмысленно таращась светящимся глазом в скованное тьмой пространство, – только по моему разумению дело вот как было. Когда ты руку ему повредил, самозванец прикинул и рассудил, что в одиночку ему с тобой не совладать. Вот и выродил себе братика.

– Измором что ли собирались брать? Так ведь почти получилось, – невесело признался Клим.

– В том-то и дело, что почти, – протянул Егор с сомнением, – силы и способности тоже расщепились надвое. Понимаешь, это ведь не просто двойник, это в буквальном смысле его половинка. То есть ровно вполовину слабее, медленнее и выносливее. А уж когда один на меня отвлёкся...

– Кстати, – перебил его Клим, только сейчас сложивший два и два, – ты сам откуда здесь? Опять следил за мной?

– Да упаси, господь, – Егор даже обиделся, – оно мне надо? Не поверишь, мимо проходил. Иду себе, погоде радуюсь, размышляю о бренности бытия. Гля, а тут ты с видом заправского шпиона через забор сигаешь.

– В забор, – немного смутившись, поправил его Клим.

– Ладно, в забор, какая разница? Вот я и подумал, пойти, что ли, посмотреть, чего Клим в овраге забыл. Чисто спортивный интерес. Правда, ты лихо так вниз съехал, а я вот побрезговал в грязь лезть. Брр. Короче, пока спуск попроще искал, пока нашёл. Есть там с противоположного берега хитрое местечко. Если постараться, как раз на крышу первого этажа с дерева запрыгнуть можно. Примерился, запрыгнул. Вижу, ты внутрь заходишь.

Егор замолчал, к чему-то прислушиваясь. Невольно потер правую щиколотку.

– И, – напомнил Клим, – дальше что?

– Дальше? Дальше прикольно вышло, – Егор заметно оживился. – Походил я, значит, по крыше. Ни вниз, ни внутрь не попасть. Пришлось высаживать окно второго этажа пристроя. Хорошо оно хлипкое оказалось, так вместе с рамой и выпало. Я туда. Не успел отряхнуться – этот твой раздвоенный поднимается.

– Вот и уделал бы его, – поддел Егора Клим, – или спрятался?

Егор посмотрел на него с откровенной жалостью.

– Во-первых, – назидательно произнёс он, – уделывать я его не стал бы. Не имею таких полномочий. А во-вторых, спрятаться уже никак не успевал. Так что остановился и просто стал ждать.

Клим поднял брови и недоверчиво покосился на собеседника.

– Он тебя не тронул? Видел и не тронул?

– И видел, и не тронул, – с готовностью подтвердил Егор, – ему это незачем. Да и ты в это время как раз восстал, аки Феникс, и принялся причинять добро оставшейся внизу половине. Так что, как ни крути, а получается, что своим отвлекающим маневром я немного помог. Опять.

– Зашибись, – выдохнул Клим.

– А спасибо сказать? – полушутя напомнил Егор.

– Пожалуйста, – механически ответил Клим, мыслями возвращаясь к финалу поединка.

Его никак не отпускало выражение глаз одушевлённого. Было в них, кроме холодного, нечеловеческого, будто запрограммированного стремления одолеть врага, что-то другое, глубоко скрытое, и лишь в последний миг перед возвращением мелькнувшее слабой тенью на краю зрения. Безысходность? Облегчение? Осознанная покорность? А может не было ничего и Климу всё померещилось? Или он где-то подхватил опасный вирус самокопания и самоедства.

– Они... Он, реально, убил бы меня? – тихо спросил он.

Егор пожал плечами, ответил коротко.

– Нет.

Со стороны выхода послышалось подозрительное шуршание, заставив Егора и Клима одновременно повернуть головы.

На освещённое пространство, заметно прихрамывая на переднюю левую лапу и вполголоса ругаясь на китайском, выбрался Фузя.

– Куда пропал? – поинтересовался Клим, чувствуя одновременно и облегчение, и слабый укол совести. Про пса он совсем забыл.

– Что значит, куда? Туда! – ворчливо фыркнул мопс, оказавшись рядом. – Ты когда формулу произносил, знаешь, какую морду скорчил? Такую морду, что какой-нибудь Эсраил в сравнении с тобой просто милая пусечка. Просто мамочкин пирожочек. Там суммарная мощность килотонн в двадцать на физиономии отсвечивала. Я отвечаю.

– Да прятался он, – брезгливо пояснил Егор и смачно сплюнул, – испугался, что его зацепит и драпанул.

Шерсть на загривке пса моментально вздыбилась, верхняя губа поползла вверх, обнажая клыки. Однако уже через секунду боевой режим отключился. Зато включился другой.

Все всё друг про друга понимали и играть в конспирацию не имело больше никакого смысла.

– Здрасьте вам! – Фузя дурашливо поклонился. – Какая неожиданная, а главное своевременная встреча. Я так понимаю, притч и легенд в сегодняшней программе не предвидится?

– Отчего же? – деланно изумился Егор, подхватывая заданный тон. – Как раз собирался поведать прелюбопытную историю про одного очень неразборчивого в связях молодого человека. Не желаете? Жил-был чересчур впечатлительный юноша…

– Егор, отвали, а? – устало попросил Клим. – Дай оклематься. Не поверишь, не до проповедей мне сейчас. Отвали, будь ты человеком.

Егор осёкся, только глаза налились тёмным, и какое-то время смотрел в пустоту перед собой. Пальцы у него нервно подрагивали. На впалых щеках проступили желваки.

– Человеком, говоришь? – медленно поднявшись, произнёс он совсем другим, тихим и опасным голосом. – А ты, Клим, сам собираешься им оставаться? Человеком этим?

– В смысле? – Клим недоумённо поднял голову.

– В смысле… – неприятно передразнил его Егор. – Да в прямом. Гробишь ты себя. В тупик загоняешь, и чем дальше, тем больше. Психика, она ведь штука тонкая, податливая до поры до времени, гибкая и прочная на разрыв. Зато, если уж рванёт, обратно не склеишь, даже ошмётков не соберёшь. Нечего будет собирать.

Клим затряс головой.

– Ничего не понимаю. Нормально говори.

– Да пожалуйста! – Егор повысил голос. – Чердак свой давно проверял? Кукуха на месте? Или уже крылья расправила?

– Простите, а можно вернуться к предыдущей трактовке? – подал голос Фузя. – Боюсь, я не улавливаю нюансы…

– Захлопни пасть, шавка, – рявкнул на него Егор.

– Надо же, – нарочито удручённо и демонстративно в сторону, но так, чтобы его слышали, прокомментировал Фузя. – А ведь производил впечатление умного, интеллигентного человека. Вы, как хотите, а я крайне разочарован.

Егор устало потёр пальцами седые виски, присел рядом и припечатал, точно диагноз поставил.

– Ты сойдёшь с ума. Или однажды наложишь на себя руки.

– Гонишь, – не поверил Клим, – Фузя, скажи ему, гонит же!

– Перестань. Разговаривать. С вещью, – Егор словно вколачивал в него каждое слово.

– Я бы попросил насчёт вещи, – безуспешно попробовал вмешаться мопс.

– Тебя выбрали, – не удостоив пса даже взглядом, – терпеливо продолжил Егор, – неважно, кто, что, почему – но тебя выбрали, чтобы ты устранял случайные ошибки, непредвиденные системные сбои, баги, если тебе так понятнее. И это не вопрос нравственного выбора. И не моральная дилемма.

– Правда, что ли, – Клим попробовал сменить позу. Особенно болели левый бок, голова и ухо, отчего слова Егора, и без того усиленные гулким эхом пустого помещения, всякий раз отдавались в черепушке тревожным набатом. – А разве мне кто-то объяснил? Рассказал? Проинструктировал? Да ни черта. Ни тебе знамения, ни паршивого откровения, ни смс-уведомления или что там полагается в таких случаях. Поставили перед фактом, ткнули, как щенка, мордой и принялись руки выкручивать. Скажешь, не так? Сделали из меня ассасина-ассенизатора и счастливы до усранья чертей. Да ещё ты со своим нытьём… Ах, Клим, ах, ты должен, ах, ты обязан... Кому я задолжал, чем обязан? Сколько вообще это будет продолжаться? Есть какой-нибудь лимит, план выполнения, условия отмены? Выкуп на волю, мать его? Эй, вы там, в службе поддержки, куда все сдриснули? Жалобу хочу подать и претензию.

Он перевёл дух, глянул исподлобья на Егора.

– Что уставился? Не истерика, не надейся. День просто поганый выдался, прикинь. С ума, говоришь, сойду. Ух, ты, перспективка… Сам-то ты, кстати, такой вот весь из себя, как продержался целых десять лет? – Клим хотел изобразить саркастическую улыбку, но на лице отразилась только болезненная гримаса. – Нет, погоди, не говори, сейчас угадаю. Нравится охотиться. Угадал? Нравится чувствовать себя карающим… этим, гадство, слово забыл. Во! Карающим мечом мироздания. И на дешёвый адреналинчик наверняка подсел. И как оно? Не разорвёт тебя твоё ЧСВ? Не пучит? Газики не мучают? Стоит он тут, философию мне свою штопаную заправляет, пуп земли, блин. Мессия криводеланный. Вещий, блин, Егор.

Егор не ответил, только бровь чуть заметно изогнулась, да уголок рта насмешливо искривился. Затем он молниеносно придвинулся почти вплотную и прошептал, обдав лицо Клима пахнущим старой пылью дыханием:

–Ты его не видишь, а оно ходит за тобой следом. Не слышишь, а оно нашёптывает тебе в уши. Не чувствуешь, но вовсю впитываешь его запах.

– Страсти-то какие! – театрально выпучил глаза Фузя.

– Фигня, – Клима передёрнуло, то ли от сказанного, то ли потому, что от долгого сидения у него замёрзла задница. – Тебе какое дело? Какая разница, что со мной будет? В напарники набиваешься? Так я это, один работаю. Как Чак Норрис. Идёшь своей дорогой, вот и иди. А я своей пойду.

– Да, да, – неожиданно ослабил напор Егор и снова присел рядом, – и приведёт тебя эта дорога прямиком в дурку или на кладбище.

– Чего сразу на кладбище-то? – взъелся Клим.

Егор зарычал, снова вскочил и принялся нервно расхаживать из стороны в стороны, сунув руки в карманы и от души пиная осколки кирпичей и бетона. Тень его, большая и ломанная, чёрным силуэтом прыгала с колонны на колонну.

– А как ты хотел? Одних бить арматурой по лицу, а с другими обниматься по ночам? Круто, нечего скрывать, удобно устроился. Нет, брат, так не будет. Мелкий текст в договоре читать нужно.

– Какой ещё текст? В каком договоре? – Клим даже слегка растерялся, но тут же весь подобрался, – Асю не трогай.

Егор закатил глаза и, кажется, застонал.

– Нет Аси. И шавки твоей нет. Не существует их. Это вещи. Ты путаешь мёртвое с живым, искусственное с настоящим, принимаешь нелюдей за людей, как человек на необитаемом острове, сходя с ума, воображает себе несуществующего собеседника.

– Только попробуй, – с отчётливо различимой угрозой в голосе предупредил Клим, – только подойти к ней…

Егор нервно отмахнулся, как от назойливой мухи.

– Дурака из себя не корчи, – бросил он раздражённо, – не напугаешь. Учти, не избавишься вот от этих, – широкий жест в сторону притихшего Фузи и в пространство за ним получился очень выразительным и безоговорочным, – подпишешь себе приговор, а там только два вердикта – либо рехнёшься, либо загнёшься. Права на апелляцию не будет. Впрочем, – он изобразил деланную задумчивость, и выражение лица его сделалось слащаво-глумливым, – что, собственно, я о тебе знаю? Может, ты мазохист. Может, тебе по кайфу корчиться в судорогах. А я тут стою и распинаюсь зазря.

Мышечная память тут же дала о себе знать, и Клим почувствовал, как заныло всё тело.

– Я не стану их убивать, – глухо и мрачно, чеканя каждое слово, отрезал он, – и тебе не дам. И клал я на ваши договоры, тексты и прочую бюрократию. И на тех, кто за этим стоит, тоже клал. Кстати, а кто за всем этим стоит, а, Егор? Ты же вот умный такой у нас, многоопытный, так ответь. Законы мироздания, карма, духи, боги, кто? Или тоже не знаешь, не удостоили тебя чести?

Егор вдруг расхохотался. Нервно, но искренне.

– Не удостоили. Тут ты в точку попал. Да и что с того? А насчёт богов я тебе так скажу, как многоопытный. Сдаётся мне, очень не любят боги брать на себя ответственность. У них это, знаешь ли, не принято. Зато на людей сваливают её с удовольствием. Напоют про свободу воли, забросают многочисленными заповедями и табу и всё. Дальше, человече, сам выкручивайся.

– Я не стану их убивать, – упрямо повторил Клим.

Егор беспомощно развёл руками.

– Нет, он и правда идиот, – сообщил он кому-то невидимому. – Нет никаких убийств. Никто никого не убивает. Просто восстанавливается нарушенный порядок вещей.

– И ты, конечно, единственный правильно его понимаешь, – Клим злился. Он чувствовал, не мог не чувствовать, что в главном, в исходном, в том, из-за чего он и сам оказался впутан во всё это мистическое безобразие, Егор был прав. Прав основательно, глубинно и неумолимо. Козыри, все до единого, были у него на руках. А что было у Клима? Девушка и пёс? И только-то? Клим не знал, не успел узнать и теперь его несло. – А вдруг всё наоборот? Вдруг одушевлённые своим появлением тоже восстанавливают нарушенный порядок? Только не вещественный, а человеческий, а? Как тебе такое? Вот тебе лично известно, что и зачем превращает вещь в человека? Погоди, дай сказать. Да, в сравнении с тобой я недоучка, первогодок, практикант, но даже я вижу, что одушевлённые не похожи один на другого. Некоторые – полуразумные уродцы, даже говорить не умеют, зато другие прекрасно понимают, где очутились и кем стали. Значит, не просто так они там очутились. Значит, они должны быть, как раз потому, что у нас, людей, что-то пошло не так, неправильно пошло, или наоборот, правильно, я не знаю. Не знаю! Как мне быть с этим, Егор? Как тебе верить? Что такого чудовищного прячется в одушевлённых, что ты так их ненавидишь?

Егор смотрел на него сверху вниз, как смотрит терпеливый, хоть и порядком измотанный старший брат на очередной фортель капризного карапуза.

– Во мне нет ненависти, – просто произнёс он, – и ты ошибаешься. Хотя вопрос задал правильный.

Он отошёл на пару шагов, прислонился плечом к ближайшей колонне и словно весь съёжился.

– Неуместность, – сказал он голосом, которым не врут. – Хочешь, называй это чужеродностью, хочешь, нелепостью. Для меня это именно неуместность.

– Что… – Клим сглотнул пересохшим горлом, – что это ещё на хрень?

– Неуместность? То, что составляет суть любого самозванца. Сколько бы он ни прожил в человеческом обличии, рано или поздно она неминуемо его настигает. И вот тогда жизнь превращается в бесконечную пытку, с каждым днём всё более изощрённую и беспощадную.

Тень на колоннах выросла и теперь колыхалась по собственной воле.

– Ты вот говоришь, что не знаешь. Что ж, правильно говоришь. А вот я знаю, Клим. Знаю, как они страдают от собственного несовершенства, как мучаются от осознания вторичности. Да что там, самая жуткая ломка старого наркомана просто лёгкий насморк в сравнении с тем, что им приходится переживать. Видел, как отчаянно они сопротивляются, как слетают с катушек, как снова и снова пробуют самостоятельно вернуться, и как в итоге становятся опасными для живых. Грубая правда, Клим, заключается в том, что очеловечивание – это не подарок судьбы, не шанс что-то изменить, не выигрыш в лотерею. Это нечто совершенно иное, неправильное, чудовищное, неуместное. Не люди, они обречены уже с момента превращения. Их человеческий облик не более, чем фикция, оболочка, слишком правдоподобная, слишком вводящая в заблуждение. Так что нет ни убийств, ни убийцы, ни жертвы. Только избавление.

Он затих, смятый и надорванный.

– Хочешь сказать, – неуверенно начал Клим, – этот ниндзя-полурослик заманил меня сюда для того, чтобы, хм, дать последний бой? То есть он таким образом решил сдохнуть?

– Твоя обязанность, если хочешь, долг избавить их от мук и запоздалого раскаяния, – совсем тихо закончил Егор, – чем дольше ты ждёшь, тем больше боли причиняешь им.

Клим молчал с минуту, потом вскинулся.

– Ничего это не значит, – глухим, бесцветным голосом попытался он отбиться, цепляясь, как ему виделось, за последний решающий аргумент, – ничего, понял? Какая, к ляду, разница, что ты знаешь и что ты видел? Механизм всегда один и тот же – есть заявка, есть исполнение. Без заявки я всё равно ничего сделать не смогу. И не стану.

Егор какое-то время размышлял, затем, видимо, что-то решив для себя заговорил, сухо и деловито, будто инструкцию цитировал.

– Есть исключения. Как минимум два способа несанкционированного заранее устранения самозванца. О них узнаёшь не сразу, но я ведь, – он невесело улыбнулся, – многоопытный. Способ первый. Таковое устранение возможно при наличии прямой и непосредственной угрозы твоей жизни со стороны вышеупомянутого самозванца. Это серьёзно. И срабатывает всегда. Слабое место здесь в том, что нападают они, так чтобы именно убить, очень редко. Это совсем уж крайняя степень отчаяния. Так что в данный момент этот вариант нам не походит. Пока не подходит.

Клим поёжился.

– Способ второй, – добивал Егор, – научиться не воспринимать их как живых. Видеть не человека, а вещь, похожую на человека. Сложно, не спорю, но тебе подойдет. Если нужна моя помощь, скажи.

Он равнодушно, как на груду старых тряпок, кивнул в сторону вжавшегося в угол и с ужасом взиравшего на происходящее Фузю.

– Попробовать можем здесь, вот на нём. С девушкой, конечно, будет гораздо сложнее, но...

– Обалдел? Чего несёшь? – Клима передёрнуло от омерзения. – Это ж расчеловечивание какое-то получается.

– Расчеловечивание, – медленно и с нажимом, как умственно отсталому, пояснил Егор, – это, брат, про людей. Про живых людей. Сечёшь? А я тебе про мёртвую вещь говорю. Вот ты когда мусор выбрасываешь, тоже угрызениями совести мучаешься?

– А давай мы на тебе попробуем? – огрызнулся Клим. – Вдруг получится?

– А давай, рискни, – Егор с готовностью шагнул навстречу. – Не обделайся только от нравственных терзаний. Что? Тяжко? Так я ж говорю, начнём с пса, а потом…

– Уходи, – оборвал его Клим, поднимаясь в полный рост.

– Опять? – Егор устало ссутулился.

– Вали отсюда! – сквозь зубы с ненавистью процедил Клим.

– Подожди, не пори горячку, подумай…

– Пшёл прочь, тварь! – заорал Клим и сделал шаг вперёд. – Попадёшься мне снова – искалечу. Подойдёшь хоть на километр к Асе – убью.

Кулаки сами собой сжались, в глазах зарябило, а по телу прокатилась горячая волна. В помещении как будто стало на миг светлее.

Он ожидал чего угодно. Что Егор взбесится, что тоже начнёт орать на него, что полезет в драку.

Егор улыбался. Широко и удовлетворённо. Спокойный и расслабленный.

– А вот это хорошо, – неожиданно похвалил он, – вот это сейчас было очень хорошо. Молодец. Запомни. Потом повторим. В нужный момент.

Развернулся, сунул руки в карманы и направился в сторону выхода, как бы, между прочим, напоследок бросив через плечо.

– Весь в бабку. Такой же осёл. Не прощаюсь. Свидимся.

Клим шмыгнул носом. У него опять пошла кровь. Потом опомнился.

– Стой! – окликнул он тающую во тьме фигуру. – Ты про бабу Таню? Ты её знал?

Ответа не было.