На поляне стало тихо. По меньшей мере тридцать человек уставились на меня с очень странным выражением в глазах.

— Я чо, что-то не то сказал?

Все молчали. Синдар отхлебнул чай. То есть вар. Я тоже отхлебнул, с некоторым напряжением всматриваясь в его лицо. Как воскликнет сейчас: «Живьём жрать демона!» И сожрут меня такого чистого, белого и нафаршированного мидиями. Или анадарами. По вкусу.

Вар мы допили. Налили ещё по одной. Признак хороший, когда не бьют и вторую наливают. Есть шанс, что праздник не закончится дракой. А не… Всё как на элитных сельских праздниках…

Вдруг проходящий мимо молодой паренёк уставился на меня, да как заорал что-то непонятное! Если речь Синдара была чёткой и разборчивой, то этот орал что-то вроде:

— Щбнрлуварасбсдзазюсджж!

Синдар пристально взглянул на меня. Потом перевёл взгляд на орущего.

— Впммжсбсщущадмдсзвжужузуж! — надрывался паренёк.

— Болдыжужуэсэчни рпа меакаммхху!

Вождь посмотрел на парнишку и сказал коротко:

— Терек тар!

Парнишка замолк. Синдар перевёл взгляд на меня:

— Олег, ва-тасса рамункар пиир болд? — рука его указала на мой пояс.

Я провёл рукой и зацепился за нож.

— Нож? — спросил я.

— Болд, — кивнул Синдар.

Я развязал пояс, вытащил ножны из петли и протянул ему. Тот осмотрел его и показал парню.

— Рамункар, ва дас болд? Бинке?

Парнишка кивнул. Синдар посмотрел на меня.

— Олег, ва-тасса пиир болд?

— Типа, где взял? — я указал на нож и повёл рукой, показывая, как что-то беру. Синдар кивнул. Я пожал плечами.

— Ну, пошли. — я встал и поманил рукой.

За мной пошли все. Впереди — Синдар, чуть сзади — Шангай, за ним парнишка, потом все остальные. Комиссия по приёмке общественных туалетов прям. Поняв, куда мы идём, мужики начали переглядываться и хихикать. Я дошёл до нужника, показал, как шевелю ногой и поднимаю что-то. Поискал глазами точное место. Ткнул пальцем:

— Во! Тут он лежал.

Синдар подошёл ко мне и поглядел вниз. За ним посмотрели все остальные. Ну точно, приёмная комиссия! И лица у всех такие… Строгие и понимающие.

Вдруг начальник каравана ухватил корявую ветку. На ней висела пара ниток. Он аккуратно снял их и приложил к одежде Рамункара.

— Вана… Ишматал сан гуюр? Вадар, вадар, ма наскет холми гах матаа! — тоненько пропищал он, явно передразнивая парнишку.

Лицо Рамункара покрыл густой багровый румянец. Все вокруг грохнули смехом. На парнишку посыпались тычки и похлопывания. Я с интересом наблюдал эту картину. Паренёк стоял насупившись и ковырял носком землю. Хохот становился всё сильнее.

— Рамункар — ваха гах маатар! — провозгласил улыбающийся Синдар.

Послышались всхлипы от смеха, кто-то схватился за товарища, не в силах устоять. На парнишку было больно смотреть. Глава каравана протянул мне нож. Я взял. Протянул мальчишке.

— Если он твой, возьми.

Тот отдёрнул руки, спрятал за спину и замотал головой.

— Ну ладно, — пожал я плечами. — Отказываться не буду. Пофиг, что рядом с сортиром валялся. Нож-то хороший.

Синдар рассмеялся так, будто понял меня. Мы вернулись на поляну и снова уселись у костерка. Потянуло дымком и запахом пищи. Посередине, в самом большом кострище, установили громадный котёл литров на сорок, в котором кипела жидкая каша, а крупный усатый мужик помешивал её длинным черпаком, то и дело подсыпая какие-то корешки, куски сушёного мяса и специи. Рядом с ним было расположено кострище, на котором пекли хлеб два чумазых паренька. Делалось это так: посередине костра лежал круглый гладкий камень размером с поросёнка, вокруг него тлели угли, один паренёк подкидывал веточки, а второй мешал ложкой жидкое тесто в медном котле. Потом тесто выливали на горячий камень, и получалась круглая тонкая лепёшка, которую складывали пополам и клали на расстеленную чистую тряпицу. Весь процесс выпечки занимал от силы минуту на одну лепёшку.

Женщин в караване не было ни одной. Были два подростка на весь караван, которые раньше дурачились с тягловыми ящерами, а теперь пекли хлеб. Тем временем лошадей вычесали и отвели к дереву-коновязи. Ящеры продолжали блаженно валяться в реке. Я увидел, как из повозок вытаскивают длинные жерди и устанавливают шатры. Шангай вытряхнул листья из кувшина и залил новую воду.

Допив третью чашку терпкого кислого вара, я заметил ощутимое расслабление в теле и одновременно усиление некой странноватой хрустальности сознания. Всё вокруг казалось умиротворённо неспешным и мягко расслабленным. Люди улыбались. Усатый мужик принёс нам три полные деревянные плошки жидкой каши и стопку лепёшек. Синдар махнул мне рукой, предлагая пищу. Я благодарно кивнул и, чтобы хоть как-то отблагодарить хозяев, достал странные фрукты из рюкзака. Брови воинов удивлённо поползли вверх, но Синдар, кажется, сделал над собой усилие и тоже ограничился кивком.

Мы поели. Каша оказалась очень вкусной, крупа была похожа на просо. На мой взгляд, в каше было многовато специй, она была острой и пряной. Но если сравнивать с корейской или индийской кухней, это был просто нектар для желудка. Затем мы опять попили вара, но уже какого-то другого. Более лёгкого и терпкого, зелёного цвета. Желудок, растянутый непривычно большой порцией пищи, отреагировал на зелёный вар благодарно и явно заработал активнее.

Синдар разрезал все фрукты на половинки, каждому из нас досталось по одной, а остаток он раздал ещё девяти воинам. Те благодарили Синдара долгим поклоном. Парнишке, чей нож достался мне, фруктов отведать не предложили. Ели щепочкой, отрывая мякоть по кусочку, и, судя по лицам людей, я понял, что лакомство это было достаточно редким. Синдар тщательно выскреб остатки мякоти, а кожуру положил рядом с собой. Люди доели фрукты, также тщательно выгребая мякоть, и тоже отнесли кожуру в кучку. Я по примеру остальных тщательно очистил кожуру и положил её к остальной. Затем вопросительно показал на кучку и спросил:

— Это обладает ценностью? Для чего оно? И как называется?

Синдар благожелательно кивнул, поднял кожуру и показал на огонь:

— Хабор вар. — он погладил себя по животу. Затем перенёс корку на солнце: — Дастан вар. — он показал на голову, а затем сделал вид, что спит, блаженно улыбаясь. Выкопал щепочкой ямку в земле, сделал вид, что закапывает шкурки, и произнёс: — Мартан вар. — оскалил зубы и изобразил ярость. Сложил две половины фрукта вместе, приложил к ветке и сказал: — Финхаэлен. — и улыбнулся солнечно и безмятежно. Потом встал, приложил повыше и произнёс: — Ишфинхаэлен. — он изобразил что-то уж совсем непонятное. Потом положил фрукт наземь и указал на солнце, приподнял одежду Шангая, как бы указывая на цвет, и сказал: — Баран финхаэлен. — и изобразил опьянение, глупо хихикая.

— Вот уж баран, так баран, — согласился я. Затем объяснил, что съел два коричневых плода — незамутнённое счастье, а потом как из задницы вырываются фонтаны. Все захохотали.

Синдар покачал головой и что-то скомандовал воинам. Те притащили котёл литров на двадцать. Синдар показал два пальца, указал на плод, сделал вид, что кладёт фрукты внутрь и заливает водой, потом что-то сыпет, перемешивает и укутывает чем-то.

— Понятно, — я кивнул. — Вана. Недобродило, значит. И разбавить надо. Технология нарушена.

Синдар кивнул. Потом начал рисовать что-то на земле. Я подошёл. Ага. Вот бухта реки, вот лагерь. Посмотрел на него вопросительно.

— Тарфинха. Финхаэлен. — Синдар показал на дерево и фрукт.

— Нагасса ва дастар тарфинха?

— А, как далеко? — я задумался.

Синдар выжидательно молчал. Так. Значит, от места ночёвки я шёл сюда примерно два часа. От дерева до родника тоже часа два. Может, полтора. Я указал на солнце. Затем нарисовал на земле дугу над морем, по концам которой нарисовал рассвет и закат. Так, закат примерно в девятом часу вечера, рассвет в пять, примерно. Поделил дугу на шестнадцать частей, отметил четыре цифрами и начертил путь по берегу, родник, скальный подъём и дерево.

— Четыре часа пешком. — я изобразил пальцами, будто иду по побережью.

Синдар радостно улыбнулся. Посчитал мои шестнадцать частей. Показал восемь пальцев. Потом два. Указал на лошадей и загнул один палец.

Мы попили чаю и поехали. Я, Синдар и Шангай. Ну как, поехали. Мне подвели лошадь и показали: залазь, дескать. А я лошадей до этого дня видел издалека, на конных прогулках и иногда в парке — конную полицию. Ну, я честно ухватился за выступ седла, за лошадь и попытался на неё заскочить, как на забор. Съехал и упал. Лошадь переступила ногами и внимательно посмотрела на меня. Затем фыркнула. Синдар с Шангаем заржали.

— Варанг! — заявил Шангай сквозь смех.

— Ну, хоть не баран… — ответил я и вызвал новый взрыв хохота.

Затем повторил попытку, задрав ногу до груди и вставив её в стремя. Лошадь в этот момент решила чуток прогуляться, и я поскакал за ней. Частично на лошади. Потом упал. Лошадь зафыркала. С поляны прибежали два парня, сгибаясь пополам от хохота, водрузили меня поверх седла, как мешок, где я каким-то чудом уселся, и мы поехали. Время от времени я кренился в сторону и пытался упасть. Шангай поправлял меня, весело переговариваясь с Синдаром, они смеялись, и мы ехали дальше.

Спустя полчаса я научился вцепляться задницей в седло, как и полагается истинному ковбою, и решил осмотреться. Кругом было поле травы, слева море, а справа далеко на горизонте виднелся лес. Так мы и ехали некоторое время, пока не увидели хорошо знакомое мне дерево.

Синдар издал удивлённое восклицание. Они с Шангаем слезли с коней и принялись ходить вокруг, не обращая внимания на ящериц.

— Оох-та! — сказал Шангай.

— Ага. Ух ты! — согласился я. — А чего ух ты-то?

Синдар посмотрел на меня и жестами показал, что дерево удивляет его размерами. Ну, фиг знает. Я черешни и побольше видал. Шангай снял с лошади две большие плетёные корзины, напоминающие крупные хозяйственные сумки. Мы посмотрели на дерево, потом на корзины, потом опять на дерево. Если собирать урожай полностью, таких корзин понадобится штук двадцать. Синдар посмотрел на корзины тоже и ускакал назад. А мы с Шангаем принялись собирать фрукты. Конечно же, коричневые. Шангай иногда издавал возгласы восхищения и цокал языком, я просто собирал, складывая пьяных ящериц в красивые рядочки. Мелких падальщиков к мелким, крупных к крупным. Те приоткрывали глаза, вяло косились на меня и продолжали валяться.

Когда мы закончили набивать корзины, плодов вокруг осталось ещё предостаточно. «Хватит мужикам на опохмел», — подумал я, глядя на ящеров в нирване. Мы уселись в тенёчке и съели с воином пару фруктов. Кожуру запасливый Шангай сложил в тряпочку. Я показал на дерево и попытался выяснить, насколько редко они встречаются. После пяти минут пантомим и размахиваний руками воин вроде бы меня понял. Потом я смотрел на его пантомиму и усвоил слово «эрек» — это слово означало удачу. «Оо-хта эрек» — большую удачу. Моё дерево было «охта-охта эрек». Шангай показал примерный размер среднего дерева, «тарфинха», на котором росли «финхаэлен». Средний размер у них был ростом чуть выше вытянутых рук стоящего человека, а фруктов на них можно было собрать с пол-корзины. В общем, моя находка действительно большая редкость.

На горизонте показался Синдар, а за ним пылила повозка. Глаза у ребят в кузове стали похожи на светильники, когда они углядели дерево. Спустя час с дерева собрали всё полностью. Оставив только небольшие фрукты на самой макушке. Крупных пьяных ящериц тоже закинули в фургон, предварительно связав им лапы. Мелких падальщиков не тронули. Я жестом спросил, зачем они нам, а Синдар рассмеялся.

— Мадава! — он изобразил, что ест.

— А, понятно. — жаль, конечно, этих добряков, но что поделаешь. Хоть не насухую помрут.

В лагерь мы приехали, когда солнце уже клонилось к закату. Повозка вынуждена была объезжать канавки, которые спокойно переступала лошадь, и скопища камней. А потом был праздник. Синдар лично раздавал каждому по три фрукта, а усатый повар, увидев коричневые плоды, прокричал что-то радостное, воздев руки к небу, и тут же затеял какую-то суету. Из одного фургона достали восемь пустых бочек, в которых явно раньше находилась вода. У Синдара с поваром даже вышел какой-то спор: тот явно хотел использовать все, но Синдар настоял, и три бочки откатили обратно.

Затем усач стал колдовать. В каждую бочку было уложено несколько фруктов самого коричневого, почти чёрного цвета, который смог найти усач. Я заглянул: на каждую бочку литров эдак на пятьдесят приходилось шесть-семь фруктов, уложенных на дне. Затем усач устроил на каждом костре по казану, в который налил воду и насыпал специй, похожих на чёрный перец горошек, только зелёного цвета. Когда вода начала кипеть, котлы сняли и понесли в реку на длинных палках, где оставили стоять на мелководье. Затем усач тщательно перетолок длинной гладкой палкой фрукты вместе с кожурой прямо в бочке. Вынес бочонок поменьше, литров на тридцать, и аккуратно вытащил крышку. В бочонке была какая-то тёмная густая жидкость. Я подошёл и с интересом посмотрел на неё. Усач спросил жестами, хочу ли я попробовать. Я кивнул, и он погрузил деревянную лопатку в жижу и поднёс к моему лицу. Это оказался мёд. Немного непривычный, чуть горьковатый, похожий на гречишный или каштановый, но определённо мёд. Я улыбнулся усачу и показал большой палец. Тот явно меня не понял. Тогда я поцокал языком и покачал головой, улыбаясь:

— Ай, сладко, хорошо! — и снова выставил большой палец.

Усач засмеялся и кивнул:

— Лоонах, ириша! Ириша! — и почмокал губами.

Ага, значит «Ириша» — сладко. «Лоонах» — мёд. «Наверное, здесь тоже имя Ирина весьма популярное», — подумал я. — «Ну, или Ириша».

Высунув язык, усач лил в каждую бочку мёд и тщательно мешал массу лопаточкой. Мёда он явно не жалел — три четверти бочонка ушли на пять бочек. Сравнив количество сусла, получившееся в каждой бочке, он добавил мёда ещё в одну и приказал парням нести котлы обратно. Попробовав пальцем воду, удовлетворённо кивнул и приказал лить в бочку тонкой струйкой, непрерывно помешивая. Таким образом были наполнены все бочонки. Затем их тщательно закупорили и отнесли обратно в повозки.

Усач отобрал ещё несколько коричневых фруктов и, вымыв, сложил в котёл литров на сорок. Добавил мёда и перетолок. Сыпанул перца. Залил водой. Котёл отнесли на костёр. Остальные бражные фрукты он положил прямо в остатки мёда, тоже тщательно закупорил и отнёс в фургон лично. Глядя на предвкушающие лица мужиков, уставившихся на котёл, я понял, что вечером намечается серьёзная пьянка. Усач стянул с головы свой берет и промокнул лицо. Под шапочкой он был совершенно лысым. Поварята не спали, один из них устроился возле котла с будущей выпивкой и непрерывно помешивал. Когда вода только стала закипать, его сняли и поставили остывать, накрыв крышкой. Усач тем временем уже кашеварил на центральном костре, судя по всему, готовя ту же кашу, что и днём. Поварята занялись лепёшками. Мужчины оживлённо переговаривались. Наконец над поляной поплыл аппетитный запах кулеша.

Синдар вновь позвал меня к своему костру. Поварята принесли нам лепёшки и по большой миске каши. Я опять обожрался. Ребята, похоже, не знали, что такое диета. Да им и не было нужно. Глядя на мужиков, я не обнаружил ни одного с пузом. Только повар был крупнее остальных, да и то это не была рыхлая полнота обитателя американских фастфудошных, это была здоровая крепость матёрого мужика. Тридцатилитровый бочонок с мёдом он брал практически одной рукой, и непохоже было, что это доставляло ему затруднения.

Когда каша была съедена, раздались весёлые крики. Усач принялся разливать степной глинтвейн. В воздухе запахло ароматом беспощадного праздника. Подросток принёс нам кувшин с хмельным взваром литра на два, и Синдар с Шангаем заулыбались. Синдар наполнил наши стаканчики и поднялся. На поляне наступила тишина. Видимо, здесь тоже существует традиция тостов. Он долго и весело что-то говорил, а затем указал на меня и жестом предложил что-то сказать.

Я пожал плечами и встал так, чтоб видеть остальных, поднял стакан над головой и начал говорить:

— Ребята, не поверите, насколько я рад, что вы не жрёте людей и не пытаетесь заковать меня в цепи! Когда я шёл и видел вокруг только жаб и ящеров, думал, что всё, придётся материться с земноводными и ласково поглядывать на пресмыкающихся! Но встретив вас, понял, что Господь не допустит такого греха! — я помолчал, потом качнул бокалом в сторону Шангая. — А потом я увидел этого парня, и он оказался нормальным мужиком!

Я коротко поклонился и сказал:

— Спасибо, Шангай! — потом поклонился Синдару и сказал: — Спасибо, Синдар!

Перевёл взгляд на повара, указал на тарелку и стакан, поклонился и сказал:

— Лысый, тебе отдельное спасибо! Готовишь ты почти как мама!

Поляна захихикала, а усач приосанился и степенно кивнул. Потом я обвёл стаканом поляну и поклонился всем:

— Спасибо, мужики! Встретить вас было большой удачей! Очень большой удачей! Охта! Охта-охта эрек!!!

Поляна взорвалась криками, всем явно понравилась моя речь. Шангай и Синдар одобрительно пожали мне плечо. Затем мы подняли стаканы и выпили. На вкус это было очень и очень ничего. Всё тот же вишнёво-земляничный компот, только чуть менее яркий, более лёгкий и совсем без спирта. Мёд придавал лёгкую горчинку, а перец оказался вовсе не перцем, а какой-то интересной штукой, дающей аромат мяты. На губах остался лёгкий холодок, и язык чутка онемел.

«Интересно, как мы напьёмся, если тут спирта гомеопатическая доза», — подумал я. Но дело оказалось не в спирте. Спустя полчаса в голове прилично шумело, в теле образовалась непривычная лёгкость, а смеяться хотелось постоянно. Вторую, несмотря на нашу поговорку, наливать не торопились.

А потом мужики запели. Мотив их песни немного напоминал что-то арабско-индийское. Казалось бы, смесь не слишком сочетающаяся, но звучало хорошо. Затем запел Шангай, его одинокий голос взметнулся над поляной будто птица, песня явно была печальная, от неё веяло пустыней и холодными ночами. Голоса остальных вплетались в неё струйками холодного ветра и создавали почти неслышимый фон, только оттеняющий центральную партию. Потом наступила тишина, прерываемая стрёкотом каких-то ночных насекомых.

Мы снова выпили. На этот раз неспеша, смакуя каждую каплю. А затем Синдар махнул рукой, и парнишка притащил ему что-то замотанное в белую ткань с красными шнурами. Ослабил завязки, дав ткани мягко соскользнуть, и я увидел странный струнный инструмент с коротким грифом и клавишами на нём. С другого бока виднелась короткая кривая ручка. Синдар откинул крышку на грифе, чуть подтянул колки, трогая пальцами струны, а затем полилась тягучая удивительная мелодия. «Да это же харди-гарди! Или колёсная лира!» — вдруг понял я. Инструмент, довольно широко распространённый на Земле в Средние века. Звук у него очень своеобразный, будто органная скрипка. А в восточной мелодике звучит ещё интереснее.

Синдар запел. Голос его был негромким, но отлично ложился на неспешную тянущуюся мелодию и удивительным образом обволакивал всю поляну. Дул тёплый лёгкий морской бриз, донося запах моря и степной травы, смешиваясь с дымом. Отблески костра плясали на ветвях, а над поляной, высоко в небе, висела голубоватая луна и мерцали яркие звёзды. Из этих звёзд внезапно сложились танцующие фигуры — то ли людей, то ли богов, и я опустился на траву, наблюдая за удивительным небесным танцем.

Последним, что я заметил, стала женская фигура, склонившаяся надо мной. У женщины были серебряные волосы и чёрная кожа. Она улыбнулась и коснулась моего лба губами. И я уплыл в страну странных и ярких сказочных сновидений…