Пляж тянулся, насколько хватало взгляда. Лишь вдалеке, подёрнутые дымкой, виднелись скалы. Поглядывая по сторонам, я шёл по песку, иногда заходя в воду, чтобы остудить нагретые ноги. Спустя полчаса мне попалась первая находка: длинная, заострённая на конце деревяха, судя по всему, кусок весла, обломанный штормом. Взвесив её в руке, я без сожалений избавился от старой дубинки. Эта древесина явно была в разы прочнее, хотя и весомее раза в три. Ворошить кучи водорослей стало гораздо удобнее.

«Вот бы ещё шортами обзавестись», — подумал я. — «Ну, хоть набедренной повязкой. Может, из водорослей сплести?»

Солнце нещадно припекало, поджаривая мою спину. Наверняка уже сегодня вечером на ней будет здоровенный ожог. «Если вдруг попадётся глина, надо будет намазать». Временами из-под куч выбегали знакомые уже ящерки. Было невыносимо скучно и жарко. Ещё и пить захотелось. Я поднял глаза и остолбенел.

На далёкой скале были птицы!

Они время от времени срывались вниз, но не приземлялись на воду, как чайки, а низко летели над поверхностью воды и, весьма вероятно, выдёргивали рыбу лапами, делали крутой разворот и так же низко летели к берегу. Орлы, что ли? Что происходило на берегу, видно не было, обзор заслоняли скалы. Но, скорее всего, — жрали. Я ускорил шаг. Очень уж на птичек посмотреть захотелось. По дороге к скале мне вдруг попался ручеёк, и я тут же напился, собрал немного серого ила и щедро намазал плечи и шею. Благодаать… Обожжённая кожа с наслаждением принимала прикосновения жидкой холодной кашицы. Секунду подумав, я решил намазаться полностью. Передохнул, напился ещё разок и направился дальше.

Спустя минут сорок местная фауна опять меня удивила. Птички были какие-то странные. Стрёмные, я б даже сказал. Во-первых, местные чаечки имели необычные размеры. Не, я всё понимаю, но способность разожраться до состояния собаки с крыльями явно превышает пределы допустимого для уважающей себя чайки. Во-вторых, летали они как-то странно. В-третьих, плавали. Своими глазами видел, как одна из них промахнулась с рыбкой, вильнула и с шумом врезалась в воду. Ну и что такого? А дело в том, что обратно она поплыла не как нормальная уточка, жопкой вниз, а корявым шумным брассом, как пьяный матрос, возвращающийся из самоволки. Знакомиться с птичками мне резко перехотелось.

До скалы оставалось метров пятьсот, и я почти решил обойти опасное место поверху, но тут мой глаз уцепился за нечто грязно-белое. Изо всех сил вглядываясь, я так и не смог понять, что это. Может, камень такой? Тут подул лёгкий порыв ветра, и белая штуковина хлопнула. Парус! Решение было принято мгновенно: прижимаясь поближе к обрывистому берегу, я согнулся в три погибели и направился к белому пятну. Не знаю, может, птички были не слишком глазастыми, а может, мне помогла естественная маскировка — грязь подсохла и теперь практически сливалась с песком и камнями, однако до паруса я добрался без происшествий.

Парус был большой. Свободный край его хлопал по берегу, а ближний к морю обмотался вокруг здоровенного бревна. Приблизительно метров семь в длину по бревну и метров шесть свободного полотна. Я хотел забрать его весь. Целиком. Полностью. Подобравшись к бревну поближе, я попытался его приподнять. Хренушки. Напитанная влагой древесина весила явно больше сотни килограмм. Усевшись на полотнище, я упёрся в берег и попытался перекатить его ногами. Бревно сделало пол-оборота и во что-то упёрлось. Я обошёл его по кругу и убрал пару крупных камней. Вернулся и поднатужился ещё. Конструкция покачнулась и осталась на месте. В чём дело? Приподняв край парусины, я внимательно изучил камни. Мачту, а теперь я был уверен, что это сломанная мачта, держала почти посередине верёвка толщиной в четыре пальца. Другой конец оснастки уходил в песок. Я сложил парусину вдвое и начал раскопки. Практически сразу я наткнулся на деревянную жердь толщиной с плечо. Канат был обмотан вокруг неё в несколько витков. Пришлось копать длинную песчаную траншею по всей длине реи и только потом вытаскивать прочно засевшую в грунте снасть. Справился минут за двадцать.

Внезапно по берегу проскочила быстрая тень. Я мгновенно упал на спину и охренел. Чаечка, планирующая надо мной, имела размах крыльев с неплохой внедорожник, а тельце птички имело габариты матёрого алабая. За всем этим летучим ужасом тащился длинный хвост с плавником на конце. «Мессершмитт какой-то, а не чайка! Ну, нахрен!» Крылатое чудовище отправилось в море, а я замер, внимательно за ним наблюдая. Чудище поймало пастью рыбу метрах в двухстах от берега, совершило красивый боковой разворот и понеслось обратно. Благо, решило покушать не рядом со мной. Когда оно вылезло в полсотне шагов от меня, я получил возможность рассмотреть его полностью. Из птиц его можно было исключить со всей определённостью. Перьев на нём не было абсолютно. Только серо-жёлтая морщинистая кожа, на морде превращающаяся в буро-чёрную. Две широкие кожаные перепонки растягивали длинные пальцы. На сгибе крыльев у существа торчали по два длинных кривых когтя, которыми оно придерживало добычу, отрывая от рыбы куски. Пасть была скорее жабьей, чем птичьей. И в ней было полно зубов. Длинных, острых и весьма внушительных на вид. Располовинив рыбу, тварюка подкинула кусок в воздух, разинула пасть и с усилием проглотила. Рыбы хватило на три глотка. Потом чудище вытерло когти о песок и направилось прямиком к скале, где, ловко хватаясь когтями рукокрыльев и ног, решительно вскарабкалось наверх. Преодолев метров пятьдесят за минуту, беззаботно размахивая длинным хвостом. Я сглотнул и понял, что наверх не полезу ни за какие коврижки. Минуты две я лежал абсолютно не шевелясь и рассматривая скалу надо мной. Затем всё же поднялся, несмотря на трясущиеся коленки, и, поминутно оглядываясь, выдернул конец верёвки из песка и принялся распутывать узлы. Толкнул бревно ногами. Оно свободно скатилось по берегу, развернув ещё метра три парусины. Верёвка была обмотана и вокруг мачты. Провозившись ещё некоторое время, я наконец смог распутать верёвку целиком и свернуть парусину в компактный рулон. Освободив мачту полностью, нашёл ещё кучу витков тонкой бечевки, замотанной вокруг нижнего края так плотно, что не сразу удалось найти концы и распутать. Зато теперь у меня имелось метров пятнадцать толстого каната и метров тридцать верёвки толщиной в мизинец. Теперь нужно оттащить добычу подальше от опасных соседей, а тут один парус весит килограмм тридцать. Да канат, да бечёвка… Вес серьёзный, и требовалось обдумать, как всё это дотащить до ручья. Я решил не испытывать судьбу и вернуться к источнику питьевой воды. Пусть солнце висит ещё высоко, но уже клонится к закату, надо найти место для ночлега.

Провозившись ещё с десяток минут, я приспособил верёвку к парусу, сделав удобные лямки, и взвалил на шею, продев руки в петли. На свободный конец бечевы привесил ковырятор. Канат я просто свернул кольцами и набросил на плечо. Взял в руку копьё и отправился к ручью, аки молодой боец на полигоне в полной боевой выкладке.

Если сюда я не шёл, а почти скакал, будто юный сайгак, то обратный путь — полз подобно беременной бегемотихе. Ноги вязли в песке, приходилось выбирать дорогу мимо камней, идти с весом за плечами по булыжникам было слишком болезненно. Пока шёл назад, рассадил мизинец о камень. То, что раньше занимало полчаса, обернулось трудным полуторачасовым переходом. До ручья я добрался абсолютно обессилевшим. Рухнув на песок, с наслаждением откинулся на парусину и, дыша как собака, валялся почти полчаса. Солнце садилось всё ниже. Вздохнув, я расстелил парусину на песке, напился и стал смотреть на постепенно багровеющее море. Когда диск коснулся воды, я поднялся и тщательно обмылся, смывая глину с уставшего тела. Ни на какое разведение костра я уже был не способен. Высохнув в последних лучах закатного солнца, я сложил из парусины подобие матраса и лёг на бок, укрываясь свободным концом. Несколько минут мои глаза наблюдали за спокойной водой, а затем я мгновенно уснул под мягкий шелест прибоя.

Утро выдалось бодрым. Стуча зубами, я выбрался из-под тяжёлой холстины и немедленно начал разминаться. Не здоровья ради, сугреву для! За ночь на пляже выпала роса, и песок был весьма холодным. Понарезав круги, весело постукивая зубами, я зашёл в воду. За ночь прибрежная водичка не остыла и была гораздо теплее воздуха. Я полежал в воде и чуток согрелся. Солнце только-только показалось на горизонте со стороны скалы мессершмиттов. Вспомнив беззаботную юность, я решил поискать крабов. На Черноморском побережье шустрые членистоногие обычно выползают на берег перед рассветом и с растущим солнцем постепенно переползают под камни. Но во время утренней прохлады их можно брать голыми руками возле куч водорослей. Крабы, как известно, падальщики, и искать любое живое существо следует у кормовой базы. С неохотой вылезя из воды, я бодренько направился к месту ночлега, взял копьё, кусок бечёвки и побрёл на поиск неосторожных любителей дохлятинки. Решение оказалось верным. Тучи мелких бегунов ринулись в разные стороны, стоило чуть пошевелить зелёный горб. Но меня они интересовали мало. Требовалась добыча покрупнее. Ага! Угрожающе выставив клешни и шевеля жвалами, на меня грозно уставился крупный представитель ракообразных. Поняв, что грозный взгляд не произвёл на меня должного впечатления, он шустро ринулся вбок.

— Ээ, нет, приятель, — я прижал копьём товарища, затем аккуратно перехватил его за панцирь сзади, — со мной пойдём.

Краб был большой. Размером с хорошую суповую тарелку. Могучий краби-крабонг, спаситель голодающих! Я аккуратно перевязал ему клешни бантиками и посадил у лежанки. Затем направился искать щепочки, сухие водоросли и гладкую палочку. Много времени это не заняло. Аккуратно сложив всё это возле краба, я выбрал достаточно сухую половинку щепки, проковырял в ней отверстие, положил сухой крошки водорослей и вставил палку. Через пять минут я согрелся. Краб задумчиво смотрел и немного скучал.

— Тут нужно терпение, — сообщил я членистоногому.

Краб покивал и продолжил смотреть. Я приложил усилие и завертел палку в режиме миксера. Немного устал. Мы переглянулись.

— Есть ещё способ с лучком и верёвкой, — продолжил я. — Не уходи, скоро буду.

Спустя несколько минут я обнаружил гибкую палку. Накинул на неё кусок бечёвки, связал, ловко соорудил петлю, накинул на стержень, упёрся ладонью… Спустя пять минут ладонь заболела.

— Совсем из головы вылетело! Нужен упор! Лучше всего подойдёт камень с выемкой!

Краб уважительно посмотрел на меня. Поиски камня заняли продолжительное время. То выемка была недостаточной, то камень не той расцветки… Наконец искомое было найдено, я вернулся к крабу и победно улыбнулся. Тот попытался зааплодировать, но у него были связаны руки.

— Продолжим.

И мы продолжили. Потом ещё раз. Потом я устал и лежал без сил, а коварное животное смеялось. Потом лопнул камень, я поранил ладонь и искал новый. Потом лопнуло моё терпение.

— Палка не той породы, — сообщил я. — Должна быть твёрдая древесина, а эта рыхлая!

Потом я искал палку, стараясь не смотреть на краба. Нашёл. Долго тёр. Натёр мозоль.

— Или дощечка должна быть твёрдой? — задумчиво осведомился я.

Краб пожал плечами. Я пошёл за дощечкой, а краб свистел и улюлюкал мне вслед. Поиски твёрдой дощечки отняли много времени. Возле лежанки скопилась куча хлама, я пробовал различные сочетания твёрдого и мягкого, сухого и мокрого. Краб устал смеяться.

— Знаешь, если и сейчас не получится, я тебя сырым сожру, — сказал я, валяясь без сил.

Скотина хохотала. Наконец от дощечки пошёл дымок, я вскочил и стал судорожно дуть, пока не заболела голова. Дымок исчез. Краб упал на спину и задрыгал ногами. Я хмуро посмотрел на него и продолжил тереть. Когда пошёл первый дымок, я не остановился и тёр, тёр, тёр. Схватил пучок сухих водорослей и сунул в ямку. А потом стал осторожно-осторожно дуть. Наконец появился густой дым и первые язычки пламени.

— Ну? — сказал я и посмотрел на краба.

А подлец взял и умер.

Солнце стояло уже высоко.