Мы пришли на стоянку каравана, где я поел, не чувствуя вкуса еды.

— Синдар, а почему мы остановились именно в этом месте?

— Пойдём, я покажу тебе.

Он поднялся, проследовал к невысокой квадратной площадке из монолитного камня и поманил меня. Я подошёл ближе. Посередине возвышения зияла большая круглая дыра, из которой тянуло прохладой. Я заглянул внутрь.

— Там вода, Олег. Это колодец. Смотри.

Синдар взял небольшое кожаное ведро и бросил вниз. Раздался звонкий плеск. Перебирая руками верёвку, он поднял ведро и показал воду. Кристально чистая и холодная, несмотря на жару. Прозрачная и вкусная. Мягкая. Без привкуса извести. Я наполнил флягу и умылся. Синдар вылил остатки ведра рядом с колодцем, и вода тут же впиталась в камень. Спустя некоторое время послышалась звонкая капель.

— Таких колодцев несколько. Смотри.

Я глянул в ту сторону, куда указывал торговец, и увидел ряд возвышений, сливающихся в ровную линию. Пересчитал ближайшие, потом пересчитал колонны. Один колодец в промежутке между двумя колоннами.

— Вода в них никогда не бывает мутной или несвежей. Летом она холодна, а зимой тёплая.

— Скажи, Синдар, а маарандар не могут сюда зайти? Я не увидел камней-хранителей нигде на стоянке.

— Тёмные, Олег, не могут подняться даже на дорогу старейших. За дорогой с этой стороны стоят поселения, где люди не видели ни одного маарандара и интави, ни одного ишмаатар, даже во время войны. Только отряды чёрных пауков могли пересечь дорогу древних. В Румантар не заходил ни один тёмный. Сами стены хранят его жителей.

— Чёрные пауки — это прошлые подземники?

— Да, именно их отряды крали детей из поселений.

— Много таких дорог по стране? И городов, построенных хафсат?

— Нет. Всего два. Но есть ещё их дома и какие-то странные пещеры. Большая дорога только одна, хоть и имеет малые, ведущие к ней. На том конце дороги стоит Рандалар, на этом — Румантар, здесь море, а там горы. Но есть другие старые города, которые строили иные.

— Иные?

— Не Тёмные и не Хафсат. Нам о них ничего неизвестно. Многие считают, что эти города возводили ашрайя, другие говорят, что они захватили и прокляли их. Потому они и зовутся проклятыми. Люди в них не живут.

— Синдар, скажи, а как долго нужно ехать, чтоб из Румантара приехать в Рандалар?

— Если ехать быстро и не везти много груза, то тридцать один день.

— Ого! А мы бы за сколько доехали?

— Дней на шесть дольше.

— А сколько ещё таких стоянок на пути?

— Всего две. Обе на одинаковом расстоянии от городов. Шесть-семь твоих часов перехода.

Да. У местных жителей не было делений на часы. Как-то во время привала Синдар объяснил мне, что сутки в этом мире занимают всего четыре времени. Дэй, Накт, Ман, Хас. День, ночь, утро, вечер. Больше временных промежутков не делали. Лишь уточняли время встречи по висящему солнцу либо луне. Махнул рукой туда, где должно висеть солнце, и всё. Плюс-минус два локтя. Жизнь здесь носила оттенок неторопливости, и часов, а уж тем более минут, никто не считал. Путь каравана измерялся днями и неделями, состоящими аж из девяти дней. Времён года было тоже четыре, как и у нас. Только назывались они иначе: лето было попросту — Мангас — время солнца, зима — Нартан — время луны. Весна звалась — Кадан, что означало посев. Осень — Талва — прохлада. Дочь Ханвара получила имя в честь осени, как раз по причине времени рождения.

А сам Ханвар был назван в честь сорта чая. Понятия не имею, почему. В принципе, понятие часа Синдар усвоил легко и даже счёл удобным, а вот минуты и секунды показались ему излишеством. Кстати, я попал в этот мир в конце весны. Сейчас же, спустя два месяца, стояло лето. И до его конца оставалось много. Сколько, понятия не имел никто. Как прохладно станет, так и осень. Как потеплеет, так и посев. Чего заморачиваться?

Я прикинул в уме дневной переход каравана. Мы проходили в среднем около тридцати-сорока километров в день, в зависимости от спешки и качества дороги. Значит, между Румантаром и Рандаларом было более тысячи километров. Две стоянки. Дорога явно строилась не под нужды тяглового транспорта. Тогда зачем нужны стоянки? И колонны? И с какой скоростью двигались хафсат?

— Синдар, а на чём ездили хафсат? И как быстро?

— Я не знаю, Олег. И никто не знает. Многие считают, что они создавали коней из металла и камня. В сказках говорят, что герои могли за день посетить оба города. В Румантаре есть подземелье с висящей лестницей.

— В смысле, верёвочной? Или из железных тросов?

— Железных тарософ?

— Ну, верёвки из железа.

— Цепи?

— Нет, не цепи. Такие маленькие проволочки, свитые в железные верёвки.

— Никогда не видел такого чуда! Нет, Олег. Просто висящая лестница из камней.

— В смысле, камни просто висят в воздухе⁈

— Да, просто висят. И не падают. Ступени слишком большие для человека, поэтому прадед калдэри сделал поверх камней деревянную лестницу.

— И давно они висят?

— Всегда висели.

— Замечательно.

Синдар улыбнулся и ушёл.

Я встал и направился к колонне. Обошёл по кругу. Основание из трёх ступеней было полностью монолитным, но я не обратил внимания в прошлый раз, составляло ли оно одно целое с колонной. Покряхтев, снова взобрался на шершавую первую ступень, затем на вторую и, наконец, на третью. Между верхней площадкой и колонной был шов. Получается, колонну просто вставили в основание, как шип в паз. Я прикинул вес колонны. Двенадцать тысяч тонн. Это только надземная часть. Ничего сложного, если ты умеешь заставлять камни парить над землёй столетиями. А зачем нужны эти колонны? Я поглядел сверху на плиточное поле, ощущая лёгкий ветерок на лице. Мне кажется, или плиты между колоннами имеют другой цвет? Да, определённо. Есть какой-то непонятный узор. Вон те шесть вообще светлые. Эх, забраться бы на самый верх этого столба да поглядеть на картинку с высоты…

— Олег! Мы собираемся, слезай!

Я помахал Яскету и слез вниз. В голове смутно ворочалась какая-то мысль. Какая-то догадка смутно брезжила в голове, но неизменно ускользала, помахивая хвостом, словно наглый кот на заборе. Мне непременно нужно взглянуть на эту площадку ещё хотя бы разок.

Караван выехал.

Покачиваясь на козлах, я постоянно оборачивался и смотрел на оставленную нами площадку. До тех пор, пока верхушки колонн не скрылись за горизонтом. Мерный перестук лап ящеров и скрип колёс убаюкивали меня. Идеально прямая дорога позволяла повозкам ехать так плавно, что я на мгновение ощутил себя в родном южном транспорте. Там тоже редко встречались маршрутки с кондиционером, и солнце жарило неимоверно. Здесь у меня, правда, было некоторое преимущество. Сидеть на козлах и ощущать кожей лёгкий ветерок было намного приятнее, чем пытаться поймать лицом прохладу сквозь щель окошка. Я вспомнил бесконечные пробки на улицах родного посёлка в летний сезон. В носу немного защипало. Ох уж этот наш неторопливый южный посёлок. Шашлычные и орущие колонки на каждом углу. Бесконечные стада отдыхающих, перемещающие свои телеса в разноцветных купальниках, сандалиях и панамах. Никто никуда не торопится. Чего я по стране мотаться-то начал, спрашивается? Устроился бы матросом-спасателем, накопил бы денежку на аренду кафе или банан какой… Скучно становится быстро, правда. И зимой совершенно другая картина. Зимой посёлок превращался в город-призрак. Путёвая молодёжь уезжала в города, кто работать вахтой, кто учиться. Непутёвая бухала и торчала. Я как раз зимой и свалил на первую вахту после армии.

Пейзаж, меж тем, постепенно менялся. Появились маленькие рощицы, холмики, каменистые проплешины. Степь перестала издавать густые пряные запахи, сменившись влажной прохладой. Солнце опускалось, но, в отличие от предыдущего пути, караван, похоже, и не собирался искать стоянку.

— Мы не будем останавливаться на ночлег, Яскет?

— Нет, Олег. Мы приедем в Румантар ночью. Дорога безопасна. Звери сюда почему-то не заходят.

— Но ведь темно, так можно и съехать вниз?

— Не-е. Смотри на дорогу, как Мангас скроется.

Я послушно уставился на дорогу, подспудно ожидая, что с наступлением сумерек, возможно, вылезут волшебные фонари и осветят дорогу. Но нет. Всё оказалось намного проще. Как только солнце скрылось за горизонтом и ночь потихоньку начала наползать на мир, дорога засветилась. Точнее, светилась лишь центральная полоса и края дороги, подозрительно напоминая дорожную разметку нашего мира. И чем гуще становилась ночь, тем ярче было свечение. И не фосфорным тускло-зелёным, не ядовитым светом радиоактивной флюоресценции, а матовым белым неоном. Над головой послышалось жужжание насекомых. Я поднял голову. Разнокалиберные мотыльки и жуки кружили над моей головой, не смея опускаться к самому полотну. Будто их сдерживал невидимый купол примерно в шести-семи метрах от дороги. Я хмыкнул. Хафсат явно любили комфортные путешествия, где ничто не отвлекает от езды. Или всё же полёта? Я всмотрелся вдаль. Где-то там мерцали огни большого города.

— Это Румантар, Яскет?

— Ага. Его видно издалека.

— Прям как у нас.

— Неужели у вас все города светятся?

— Да, все. Даже маленькие.

— А на подъезде к нашему дому только путевой огонь видно. Так светятся только два города.

— Он красивый, этот Румантар?

— Да, наверное. Но мне гораздо больше нравится наш дом.

Яскет вздохнул.

— Мама, наверное, сейчас воздушное тесто ставит… Сестрёнки ей помогают. Доят коз.

— Ты давно не был дома?

— Давно. Больше двух сотен дней.

Яскет снова вздохнул и замолчал. Его явно накрыла тоска по дому.

— Вы после Румантара сразу домой?

— Нет. Потом пройдём полукругом, заедем ещё в два городка и три деревни. Дней пятнадцать ещё.

— Так Румантар — ваша столица?

— Столитса?

— Город, где живут самые главные люди в стране. Пишут указы.

— А, нет. Наш калдэри зимой живёт в Рандаларе. Когда нет морской торговли. Румантар — главный порт. Вроде, получается, он столитса. Но калдэри живёт в двух городах. А ещё он ездит по стране.

Мы помолчали, глядя на мерцающие огни.

— А нас вообще пустят ночью в город?

— Конечно. Войны сейчас нет, а тёмные и ашрайя в город войти не могут. В Румантаре два рынка, дневной и ночной. Торговцы могут приехать когда угодно. Пошлину плати — и всё.

— Хорошо. В таверну тогда поедем?

— Ага. А потом — в бани. Бани тоже всегда работают. Туда все ходят. Весь город. И знать, и торговцы, и караванщики. Очень красивые и удобные. Многие торговцы не на рынке сделки заключают, а в банях. Синдар тоже пойдёт по знакомым в банях.

— Хороший, наверное, город. Весёлый.

Яскет посмотрел на меня и мотнул головой.

— Ну да. Если ты не бедняк.

— Много бедняков?

— Много. Рыбаки, красильщики, прачки. Они живут за городом. Нищие и воры живут в порту. У меня в деревне не так. Все живут дружно. А там, если у тебя нет красивой одежды, ты никто.

— Столица нигде не меняется.

— Хоть и заработать там проще, но стоит всё очень дорого.

— Подожди, но Синдар говорил, что поесть везде можно за медяк?

— Можно. Но это не значит, что твоему медяку будут рады. Чтоб хорошо жить в Румантаре, в поясе должно звенеть золото.

— Понятно. Так вы недолго пробудете?

— Как Синдар скажет. Как торг пойдёт. Ты ведь собираешься открыть мастерскую?

— Ну да. Надо же начинать. Только привык я к вам и постоянной дороге.

— Мы тоже к тебе привыкли. Как ты там один будешь?

— Сам боюсь. Здесь хоть друзья. А там…

Я задумался. Действительно страшновато одному остаться. Люди чужие. Страна, законов которой я не знаю. В караване всё просто. Особенно, если его ведёшь не ты. А в городе я буду сам себе караван. Сам принимать решения, сам ошибаться.

— А когда вы вновь приедете в Румантар, Яскет?

— Доберёмся до дома и будем отдыхать. Не знаю, дней сорок, наверное. Как созреют плоды и зерно, выдвинемся. Это будет последний хадаш перед холодами. Но Синдар, наверное, ещё заедет к тебе. Или ты к нам приезжай, как разберёшься с делами.

— Постараюсь.

Громада города возникла как-то внезапно. Огоньки мерцали-мерцали, и вдруг перед нами возникла стена. Нет, не так. СТЕНА! Куда бы ни упал глаз, везде я видел бескрайнюю стену с мерцающими то тут, то там огоньками. Я-то думал, что это светятся окна домов, но сами дома были скрыты этой громадой. Только какие-то жалкие лачуги светились россыпью огоньков в самом низу дороги. Раньше их даже не было заметно. За стеной возвышалось несколько изящных башен, что смутно белели на фоне чёрного неба. Кое-где на них заметны были огоньки. Стена города же была освещена довольно хорошо. Видны были огромные блоки из камня. Я бросил любые попытки подсчёта объёма камня, ушедшего на постройку этого монументального укрепления. Чем ближе мы подъезжали к городу, тем более грандиозным казалось сооружение неведомых мастеров. Запахло морем и ещё чем-то не слишком приятным. Моя голова задралась всё выше, в попытке прикинуть хотя бы высоту титанической постройки. Так я и въехал в Румантар. С задранной до упора головой. Услышав какие-то смешки, я опустил голову и увидел стражников и какой-то народ, торопящийся на хорошо освещённой площадке перед воротами. Ворота, вопреки воображению, размером не впечатляли. Деревянные, распахнутые настежь, они были высотой ну максимум метров десять и на фоне монументальной ограды смотрелись маленькой калиточкой. Стража уже разговаривала с Синдаром, а один из зевак, одетый в неописуемые лохмотья, громко спросил:

— Что, впервые видишь сияющий город, деревня?

Вид у него был такой, будто он сам построил все укрепления города и теперь с гордостью смотрел на поражённых его величием путешественников.

Я коротко ответил:

— Да, я впервые в Румантаре.

Он захохотал и достаточно правдоподобно изобразил меня, задрав голову и открыв рот.

— Держи рот закрытым, чужак, а то в него могут и нагадить!

Компания из таких же оборванцев, как и он, с удовольствием заржала. Среди них находились как женщины, так и мужчины. Женщины выглядели весьма неопрятно. Волосы их были засалены, одежды грязны, у многих не хватало зубов. Я обратил внимание на руки оборванцев. У мужчин была странная, абсолютно белая и морщинистая кожа. На руках их частенько зияли открытые раны и ожоги. Руки женщин были красны и казались опухшими. Когда караван тронулся, в воротах показалась телега с какими-то мешками. Грубо перешучиваясь и поглядывая на меня, оборванцы подхватили мешки и отправились вниз с предвратной площадки.

— Кто это, Яскет?

— Прачки и красильщики. Каждую ночь они забирают одежду горожан, а потом приносят постиранные вещи. В город им входить запрещено.

— А как же они ходят на рынок?

— У них свой рынок, Олег. Я бы не советовал тебе ходить туда. Могут ограбить. И не только.

— Почему у мужчин такие странные руки?

— Во-он там стоят красильни. Это самое вонючее место в городе. Рядом с ними устроены прачечные. От постоянной возни с растворами и пребывания в воде руки красильщиков выцветают. Поэтому, даже если красильщик или прачка оденутся в красивые одежды, в город их не пустят. Руки их выдадут.

— Почему их не пускают в город?

— Они считаются грязными, Олег. Так же, как те, кто убирают нечистоты.

— Почему?

— Не знаю. Ну, от них воняет. Они постоянно болеют. Родиться в красильных трущобах — плохая судьба.

— Так только в Румантаре?

— Да. Здесь главные красильни в стране. Но уборщики нечистот считаются грязными везде.

— Тогда кто же захочет выполнять эту работу?

— Те, кому не повезло.

— Почему они не уйдут?

— Некоторые уходят. К охотникам, например. Но большинство остаются. У охотников ведь жизнь тоже не мёд.

— Ясно. И что, им никак не вырваться из трущоб?

— Можно. Но это редко происходит. К тому же, им всегда будут напоминать, откуда они пришли.

За воротами оказалась большая квадратная площадь, со всех сторон окружённая домами. Дома были построены впритык друг к другу, и между ними виднелись несколько довольно узких улиц. Когда караван въехал на такую улочку, на плечо мне упала крупная капля. Задрав голову, я обнаружил развешанное бельё на уровне третьего этажа и хлипкие деревянные мостки. В улочке было довольно темно. Миновав узкую каменную кишку, караван вышел на достаточно широкую улицу, где поместилось бы три повозки, поставленные рядком. Под колёсами были всё те же каменные, идеально ровные плиты, но обильно покрытые грязью. Я хотел было спросить Яскета, откуда взялась грязь, но сразу же получил ответ. В одном из домов распахнулось окошко, и оттуда вылился поток помоев прямо на дорогу. Только теперь я ощутил густую вонь.

— Бля.

— Ага. По утрам, едва рассветёт, по улицам ездят сборщики нечистот и собирают всё, что вылили за ночь. Ещё они покупают мочу.

— Мочу⁈ Покупают⁈

— Да. Её собирают в бочки и увозят в прачечные и красильни.

— Бр-р… Мне кажется, я буду стирать одежду сам.

— Ну, когда одежду возвращают, она пахнет травами и цветами, иначе бы никто не отдавал вещи прачкам!

— Да всё равно… Как-то не очень приятно, что твою одежду стирают в чужой моче… Своя ещё куда ни шло.

— Некоторые вещи вообще нельзя стирать.

— Как же её очищают? Магией?

— Хо! Если бы прачки владели магией, они бы не работали прачками! Я не знаю, Олег. У прачек свои секреты. И они их берегут.

Улица вывела на небольшую круглую площадь, и я увидел довольно странный дом. В высоту он имел три этажа, на уровне второго шла сплошная крытая галерея. Третий представлял собой отдельные башенки с балкончиками, а вот первый состоял из глухой стены с несколькими большими воротами. Синдар слез с повозки и уверенно постучал в центральную дверь. Двери отворились мгновенно, будто человек за ними стоял и ждал, пока Синдар соизволит постучать. Коротко переговорив с привратником, караванщик направился к крайним левым и постучал ещё раз. Ждать пришлось чуть дольже. Наконец из калиточки показался чрезвычайно угодливый толстяк в каком-то несерьёзном розовом одеянии, напоминающем пижаму. Он тут же окутал Синдара масляной заботой и бесполезной суетой. Поклонился, оббежал наш караван, всплеснул руками, промолвил что-то подобострастным голосом, а затем развернулся к двери и разительно переменился.

— Аманат! Аманат, где ты, гахское отродье? Не видишь, гости ждут!

Из глубин здания выкатился чумазый паренёк, по виду не старше Яскета, и принялся поспешно отворять ворота. Толстяк отвесил мальчишке пинка позолочённой туфлей и принялся поливать его отборной бранью.

— Спал опять, проглот бесполезный? Смотри, дождёшься у меня, отдам в Ямы! Живей давай, пошевеливайся! Гости ждут!

И тут же внезапно стал масляным и сладким, как лежалая халва из арахиса.

— Ах, почтеннейший Синдар тан Игламар, простите, простите, за эту картину, недостойную ваших глаз! Лёгок ли был ваш путь, о достойнейшей сын своего отца? Прошу же, прошу, поскорей входите! Лачуга ничтожного Парса всегда открыта для вас и ваших людей!

Угодливо изогнувшись, несмотря на своё брюхо, толстяк протянул руку, приглашая войти внутрь. Синдар, меж тем, улыбнулся и тоже отвесил поклон толстяку.

— Как вы можете так говорить, почтенный Парс! Как можно назвать лучшую гостиницу Румантара ничтожной лачугой? Нет, ваш дом достоин принять и калдэри со всей свитой, не то что мой жалкий караван! Рад видеть, что годы не властны над вами, а дело семьи процветает и благоденствует! Ваш отец гордился бы вашей сметке и умению вести дела!

Толстяк с удовольствием выслушал этот приторный спич, ещё раз поклонился и, подхватив Синдара под руку, утащил его внутрь.

Дождавшись, пока толстяк уйдёт, мальчишка подхватил за вожжи первого ящера и повёл фургон в ворота.