Меня толкнуло в бок что-то очень мягкое. Я повернулся и увидел блестящие глаза Ликаны. Она улыбнулась мне, а затем притянула к себе и поцеловала жаркими, будто угли, губами. От неё пахло дымом костра и горькими травами. Моё сердце застыло где-то посреди удара, и я почувствовал себя летящим в ночное небо мотыльком. В голове ещё гудел ветер застывшего в снежном безмолвии уральского города, когда она взяла кубок из моей руки, сделала глоток и снова меня поцеловала. Я почувствовал вкус странного мятно-земляничного вина на языке и обрушился из Энска в тёплую ночную степь.

Удар прокатился по моим жилам маленьким землетрясением, и я ответил на горячий поцелуй, глядя в требовательное мерцание карих озёр. Удары сердца простучали в груди молотобойцем, и я встал. Она взяла мою руку и, не отрывая взгляда, шагнула в темноту. Прочь от костра. Степь дохнула в лицо пряным тягучим дурманом, и трава зашептала мне в уши, смывая туманную песню. Словно заворожённый, я следовал за ней, ощущая прикосновения жёстких стеблей к моим ногам. Ликана засмеялась низким грудным смехом, а я смотрел на её фигуру, объятую покрывалом ночи.

Последний отблеск огня исчез, и во тьме мерцали лишь её глаза, как два блика луны на чёрной воде. Шаг, ещё шаг — и мои ладони легли на талию Ликаны. Чувствуя жар в груди и замирая, как перед шагом с обрыва, мои пальцы будто сами собой потянули её странную блузку наверх. Ощущение податливой шелковистой кожи… Она завела руку за спину, и тяжёлая юбка с лёгким шелестом соскользнула в траву. Я почти не видел очертаний, лишь силуэт, чуть подсвеченный в голубом свете луны и мерцании звёзд, но глаза её обжигали даже во тьме. Я стащил рубаху через голову, секунду повозился с поясом, откладывая нож и топор под руку. Трава сопротивлялась, пока я суетливо создавал подобие гнезда из нашей одежды, сталкиваясь рукой с её руками. Наконец я смог жадно обнять гибкое горячее тело. Мы неловко столкнулись лбами и засмеялись. Потом я нашёл её губы и перестал ощущать грубые складки одежды. Только стук моего сердца и зовущая пряная тьма.

Я открыл глаза, почувствовав, что на меня кто-то смотрит. Осторожно протянул руку, прикоснувшись к древку топора, и открыл глаза. Хомяк? Белый пушистый хомячок со смешными точками на щеках смотрел на меня чёрными бусинами глаз, прячась в тени высокой травы. Небо уже посветлело, ожидая прихода солнца, а на траве выросли серебряные капли росы. Грудь и живот слегка замёрзли, но сзади ко мне прижималось что-то горячее и мягкое. Бок онемел, и в ребро упирался болючий камешек. Я аккуратно пошевелился, пытаясь принять удобную позу. Хомячок настороженно дёрнулся, я доброжелательно улыбнулся ему, но зверёк явно мне не поверил. Выпростал из-под себя восемь пушистых лапок и юркнул в траву. Улыбка сползла с моего лица.

Сзади завозились и засопели. Желая убедиться, что более неожиданностей не предвидится, я аккуратно сел, развернулся и увидел Ликану, зарывшуюся в мою куртку с головой. Осторожно поднял руку и потянул холстину там, где торчала макушка. Лицо девушки по-детски сморщилось, и она потянула ткань обратно. Снизу показалась босая нога. Я сорвал травинку и провёл по пальцам. Нога спряталась. Из-под холщового покрывала послышалось яростное сопение. Осторожно погладил гневный комок, снова лёг на спину и посмотрел в светлеющее небо. Степь была удивительно тиха. Лёгкий утренний ветерок перебирал шелестящую траву и метёлки дремлющих зелёных колосьев. Я сорвал маленький голубой цветок на длинном стебле и сунул в рот.

— Не стоит жевать цветущий санкавас, если у тебя не раздуло живот, Шанамсат, — раздался сонный голос Ликаны. — Ты можешь не успеть отбежать далеко.

— Тьфу! — я поспешно выплюнул сладковатый цветок.

Ликана захихикала и высунула голову наружу. На её щеке отпечатался узор от примятой травы.

— Доброе утро, Ликана, — улыбнулся я.

— Ночь ушла, Шанамсат. Ясного тепла тебе!

Я опёрся на локоть, повернулся к ней и посмотрел в глаза. В лучах рассветного солнца она казалась ещё прекраснее, чем вчера. Мягкая линия плеч сияла бархатистой кожей того ровного молочно-смуглого оттенка, что добиваются многие любительницы соляриев моего мира. Я осторожно наклонился и поцеловал её шею. Она всё так же пахла горькими травами с оттенками мёда и дыма.

— Эй, Шанамсат, если ты вдруг ещё раз так меня поцелуешь, то я забуду о том, что мне нужно идти готовить завтрак!

— Давай забудем!

Ликана расхохоталась, притянула мою голову к себе и жарко поцеловала.

— Нельзя, коматаро. Одевайся, а то ты похож на весеннего даргала и глаза столь же шалые. Ночь закончилась, а день создан для дел.

Она бросила мне рубаху, встала, с наслаждением потянулась и подставила лицо солнцу, абсолютно не стесняясь меня. Бёдра её были немного светлее остального тела выше колен. На левой ягодице светлел небольшой шрам. Я провёл по нему ладонью.

— Я бы тоже укусил тебя. Соблазн велик.

Ликана снова рассмеялась.

— Ты тоже паук, Шанамсат? Если б ты видел мою задницу после его укуса, вряд ли у тебя осталось бы такое желание. Она дней двадцать была чёрная.

— Это белые мохнатые пауки так делают?

— Ты видел арракса? Далеко?

— Тут под кустом сидел и пялился на меня. Я сначала думал, что это хомяк.

— У них ценный яд, и вообще они вкусные. Почему ты его не поймал?

— Да… Как-то в голову не пришло. Я впервые такое видел.

— Тогда правильно. Арракса нужно уметь поймать. Иначе пальцы будут чёрные. Что такое хоммиак?

Она развернулась лицом ко мне, и её озарили лучи восходящего солнца. Я обратил внимание, что на её теле не было ни единого волоса. Возможно, охотники тоже пользуются той банной мазью, что я видел в Салендави. А я вчера не помылся… Я протянул руку к сияющей девушке и получил звонкий шлепок и очередное хихиканье.

— Хомячок… Ну, это такая маленькая белая зверюшка без хвоста. У нас их держат дети в клетках.

— Чтобы съесть? Насколько они маленькие?

— Во-от такие, — я развёл два пальца. — Нет, дети их не едят. Держат ради забавы. Ты приятно пахнешь.

— Странные у вас забавы. А ты воняешь, и тебя учует любой шан за тысячу шагов. Пойдём. Я дам тебе мазь и травы от запаха тела. Охотник должен пахнуть степью, а не болотным бурсом.

— Кто такой этот бурс?

— Это большой любопытный мужчина с наглыми глазами цвета травы. А ещё вкусный, но злобный зверь, который любит лежать в тине и бросается на всё живое. Хорошо, что он глупый.

— Мужчина или зверь?

— Оба! Одевайся, коматаро.

Она вновь меня поцеловала, уже не противясь моим объятиям, и мы недолго повалялись, занятые друг другом. Затем она упёрлась мне в грудь рукой, решительно отодвигая, и надела рубаху, пряча за тканью лицо. Вздохнув, я оделся во влажную одежду, чуть подождал, пока она закончит, и двинулся к стойбищу. В какой-то момент я обернулся. За нами оставалась сияющая дорожка из примятых трав, и сердце моё почему-то пропустило удар, пока я смотрел на объятую солнцем девушку.

Ликана шла в зелёном море, чуть опустив голову и легко прикасаясь ладонью к верхушкам цветов и колосьев. Степь роняла на смятую дорожку пронзительно яркие, хрустально-тягучие капли росы.

Выйдя на стоянку, я увидел спящих у еле дымящего костра караванщиков. Никто из них не проснулся, один лишь Шангай приоткрыл глаза, посмотрел на нас и слегка улыбнулся. Утреннее солнце поднималось всё выше за моей спиной.

На мгновение скрывшись в большом шатре, Ликана вынесла мне глиняную плошку с такой же мазью, как и в Салендави, плюс небольшую флягу. Мы двинулись к маленькой тканевой загородке, за которой обнаружился неглубокий земляной колодец с кожаным ведром. Набрав воды в ведро, я пошёл за Ликаной, ведущей меня к ещё одной тканевой загородке, где на низких скамейках стояло несколько деревянных плошек с уже знакомыми скребками. Перелив воду в глиняный горшок, вернул ведро, и она ушла.

Я взял губку и, хорошо смочив, обтёрся. Намазал тело той самой мазью с острым травяным запахом, подождал, пока жжение усилится, и содрал скребком, сбрасывая её на землю. Завершив процедуру, смыл остатки губкой и вылил воду на голову. Понюхал загадочную жидкость во фляге, растёр её по телу и стал сохнуть, сидя на скамье. Утренняя прохлада стала гораздо более ощутимой, и я передвинулся на солнышко. Пожевал палочку и почистил зубы. Сдуру хлебнул жидкости из фляги, чтоб прополоскать рот, и долго отплёвывался от невыносимой горечи. Степные духи полностью убили мой собственный запах, и я стал органичным продолжением моря травы. Вытряхнув одежду, натянул промокшие от росы штаны на ноги и отправился к костру.

Ханвар уже поднял своих помощников, и они суетились у костра, притащив большой котёл, там же находилась и Ликана, весело перебрасывающаяся шуточками с лысым здоровяком. Увидев меня, она задорно улыбнулась. Я расцвёл, вспоминая гладкость её кожи на руках. Лагерь потихоньку просыпался. Вот двинулись пара мужиков, таща в руках вёдра, чтоб напоить животных. Вот завозился Шангай, растягивая рот в отчаянном зевке. Я было попытался втянуться в утреннюю суету и притащил охапку дров к костру, но, более не найдя себе места в этом броуновском движении, уселся на свою нетронутую с вечера подстилку. Шангай куда-то ушёл. Синдар беседовал с караванщиками, направляя и руководя, отвратительно бодрый, как менеджер автосалона. Я растянулся на подстилке и незаметно для себя задремал.

— Олег, просыпайся и ешь. Скоро мы выдвигаемся.

Я открыл глаза и посмотрел на миску каши. Синдар тихо посмеивался. Провёл ладонью по заспанному лицу и потянулся, как дворовый кот. Зевнул. Солнце уже полноценно утвердилось на небосводе, припекая всё сильнее с каждой минутой. Стайка местной детворы сидела вокруг Ликаны и сосредоточенно уплетала кашу. Там же торчала и Мериса, которая скорее болтала, чем ела, увлечённо размахивая руками. Я улыбнулся, глядя на Ликану, но она меня не заметила, вытирая лицо давешнему моему знакомцу, сопливому карапузу. Зато меня углядела Мериса, что тут же высунула язык и почему-то надулась, ещё больше напоминая лохматого шмеля. Подмигнув ей, подтащил миску поближе и начал есть. Каша сегодня была особенно вкусная. Вообще всё было ярким и каким-то слишком реальным. Будто мою душу омыло чистой волной.

Всё в этот день мне казалось предельно ясным и чётким. И пыль, лежавшая на вытоптанной поляне, и яркое жёлтое солнце, и парусина фургонов, и бездонно голубое небо. Я видел и ощущал всё вокруг оглушающе ярким и замечал то, что ещё вчера ускользало. Вдруг заметил, насколько истрёпана и перечинена одежда обитателей стойбища. Мериса красовалась в таких лохмотьях, что составили бы гордость любого реконструктора, отыгрывающего средневекового бродягу. Шатёр, казавшийся белоснежным, внезапно покрылся пятнами, местами слишком уж напоминающими старую кровь. Миски охотников были разнокалиберны и покрыты щербинами.

Глядя, как позавтракавшие тщательно протирают их пучками травы и бережно относят на дощатый стол, я понял, что для них эти миски — великая ценность. Ценность, непредставимая для меня, сына двадцать первого века. Я припомнил склады из посуды в лоукостерах моего мира вроде вездесущего «Фикс-Прайса», «Пятёрочки» и вдруг осознал, насколько великое то было бы сокровище для этих людей. Ложка у каждого была своя. Даже у детей. Деревянные, костяные, потемневшие от времени и постоянного употребления, они исчезали в кошелях и складках одежды.

Посмотрев ещё раз на парусиновый шатёр, что вчера мне казался забавной деталью театральной постановки, я представил себе суровую степную зиму. Вот эта тонкая преграда бережёт их в бескрайней пустоши. А за куском ткани веет буран. Животных зимой наверняка прячут туда же. И кучка дрожащих людей и животных греются друг об друга в звенящей ветром ночи. Вспомнились вчерашние слова старого ворона у только зажжённого костра. Да. Огонь был их другом. Спасителем и благодетелем. Только он отделял их от смерти зимой.

Я посмотрел на Ликану. Её платье было старым. Возможно, раньше его носил кто-то ещё. Может быть, даже её покойная мать. Девушка подняла на меня глаза и тепло улыбнулась. Кусок застрял в горле, и дыхание моё перехватило. Я до крайности остро захотел их забрать в место, где будет тепло. Где не будет зверей, убивающих столь же быстро, как пуля. Всех. Не деля на больших и малых. На имеющих имя и пока безымянных. «Из них не вышло охотников», — вспомнил я и посмотрел на Сефшана. Старик поднял свой тяжёлый и спокойный взгляд. Взгляд, в котором слились сотни виденных им смертей. Смертей, давно ставших обыденностью.

Мне вдруг показалось, что в глазах его стоят слёзы. Не те лёгкие слёзы, что вытекают по щекам и сохнут под солнцем. Те, что остаются навсегда. Такие невыплаканные слёзы я видел в глазах суровых, битых жизнью мужиков, что однажды отмотали долгий срок в бараках северных лагерей. Такие слёзы оставались навсегда в глазах людей, на чью землю приходила война и не сумела согнать их с места. Опоздавших к поискам более лёгкой доли. Сефшан долгую секунду смотрел на меня, а затем продолжил есть, медленно и аккуратно подбирая каждую кроху из миски. Чёрная фигура его вдруг выделилась и вспышкой отпечаталась в моём мозгу. Вождь. Ответственный за всё племя. Несущий бремя решений. Без права на ошибку. «Когда у племени долго идут плохие времена, приходит новый Отец». А что происходит со старым? «В плохие времена Отец получает пищу последним». Вот так. Всё просто…

Я опустил глаза и доел кашу. Так же, как и Сефшан, подбирая каждый кусочек, не давая и зёрнышку выпасть на траву. Этот мир не декорация для бездельника и отпускника. Да, он был добр ко мне. Но что будет завтра? Мой мир гораздо гуманнее к людям, несмотря на отсутствие магии и прочих чудес. Мир-иллюзия. Песочница безопасности, где всю хрупкость бытия понимаешь только когда происходит что-то очень плохое. Война. Революция. Жернова закона. Увеселительный поход на природу, где та самая природа внезапно решает показать тебе свою другую сторону. Но и в том случае, где изнанка стабильности меняет правила, у тебя есть парашют спасения. Цивилизация. Есть плохие менты и плохие врачи. Солдаты, сидящие в окопах за нас и теряющие последние человеческие эмоции. Плохой закон и плохие правители. Плохие спасатели и плохие соседи.

Здесь у меня нет ничего, кроме людей и личных связей. И права на ошибку у меня тоже нет. Здесь нельзя легкомысленно относиться к окружающим. Нельзя сказать другу: «давай, созвонимся». Нельзя безразлично трахать случайных девиц и не заботиться об их дальнейшем существовании. Здесь преграда между жизнью и смертью слишком тонка, и каждый маленький камушек в ней слишком ценен. Важна каждая нить.

— Ты чего такой мрачный? Ликана недостаточно тебя обласкала, гриб?

— Тебе каши не хватило, что ты решила покусать грибы, шмелюга?

— Не, ты для еды слишком горький. От поноса, наверное. Или для него.

— Ну так и лети порхать над цветами.

Мериса фыркнула, а затем нахально приземлилась на подстилку.

— Ты такой старик, что даже поесть быстро не можешь. Всё слюнявишь и слюнявишь ложку. У тебя зубы-то есть?

Я громко клацнул зубами, притворившись, что хочу её укусить. Чудо расплылось в довольной улыбке.

— Ну вот всё испортил! Я хотела ставить на тебе закваску, а ты шевелиться начал! Дай свою шапку! Она поспокойнее будет!

С этими словами мой солёный стетсон был ловко сорван с головы и водружён на лохматую голову девчонки. Затем она подскочила и с хохотом убежала в шатёр. Я спокойно вытер миску травой и отнёс на стол. Шангай протянул мне стакан вара.

Разочарованная Мериса через минуту появилась снаружи, побродила вокруг шатра с независимым видом, заломив стетсон на затылок. Детвора была в диком восторге, и моя шляпа пошла по рукам. Нет, ей никто не перебрасывался и не пытался вырвать друг у друга. Дети бережно передавали её из рук в руки, пока каждый не поизображал степного ковбоя. Хотя, откуда им знать про ковбоев… Я потягивал вар, наблюдая за их вознёй, и улыбался.

— Шангай, что такое «коматаро»?

Воин поднёс к губам кружку, неспешно отпил и немного помолчал.

— Так называют очень близкого. Не друга. Когда в сердце рождается ама.

— Ама?

— Когда ты видишь женщину, что заставляет биться сердце, ты подходишь и говоришь — ма ама те. Если она целует тебя, ты можешь называть её «коматара». А она зовёт тебя «коматаро».

— А если тебе не говорили «ма ама те»?

— Не всегда нужны слова, Олег.

Я посмотрел на Ликану. Будто почувствовав мой взгляд, она подняла голову и светло улыбнулась. Сердце моё защемило, и захотелось остаться здесь и не ехать более никуда.

Я знал это чувство. Случались в моей жизни порывы, неизменно приводящие к разочарованию и сосущей боли за грудиной. Девушки моего мира, бывало, трогали что-то потаённое, будя во мне нарастающую нежность. А потом случалось что-то… Не всегда это было предательство. Просто женщины — такие существа, что прекрасны и веселы только на расстоянии вытянутой руки. Стоит впустить их внутрь эмоций и открыть свои чувства, как тут же тебя начинают воспринимать как собственность. Частенько возникает ощущение, что у жизни твоей появился руководитель. Это не связано с проблемами самой девушки, которые так или иначе приходится решать, если человек тебе дорог. Нет.

Беседуя однажды со случайным знакомым, нейрохирургом, человеком воистину благородных устремлений и болеющим за здоровье людей всей душой, я как-то завёл речь о своих любовных разочарованиях и получил неожиданный ответ.

— Женщина, друг мой, — говорил Роман, перебирая в пальцах тяжёлые рифлёные чётки, — существо от мужчины отличное чуть менее, чем полностью. Ознакомившись с гормональной системой и особенностями работы мозга, ты бы это понял.

— Слышал, что у женщин мозг гораздо меньше, чем мужской.

— Нет, это скорее байки шовинистов и инцелов. Исходя из пропорций и массы тел, мозг женщины и мужчины ничем не отличается. К тому же серого вещества у них больше, и в целом мозг энергетически эффективнее.

— Это как?

— Ну, положим, в сфере социального взаимодействия любой мужчина перед женщиной — как котёнок против акулы. Подобия количества считываемых сигналов и подбора эффективных решений в общении ты можешь добиться, только целенаправленно тренируясь. А практически любая девочка изначально это умеет. Они будто созданы для общения. Разница лишь в том, что, обучаясь, ты будешь пропускать это сквозь призму логики, а они это делают бессознательно. С гораздо большей скоростью. Ты анализируешь, а она уже пришла к выводам. Как калькулятор и компьютер. Функции схожи, но скорость обработки и многозадачность несоразмерны.

— Ну да. Переспорить женщину весьма тяжело.

— Зато мужской мозг сильнее в прогнозе и моделировании. Правда, далеко не у всех. Матушка-природа проводит на мужиках эксперименты. Мужчина в среднем сильно уступает женщине в когнитивных способностях. Грубо говоря: почти четверть мужчин имеют интеллект ниже нормы, а среди женщин — процентов десять. Большинство — одинаково умненькие. И одинаково настроены на решение социальных задач.

— Так к любви это какое отношение имеет?

— Ага. Вот смотри. Про обработку информации я тебе уже рассказал. Так вот. Ты говоришь ей: «Я люблю», — а у неё в голове сразу включается механизм обработки. Некая Изначальная Самка. И она начинает тебя тестировать. Без участия сознания. Включается машина отбора. Программа базовых тестов и реакций. Стресс, управляемость, сильный самец или слабый, анализ критических состояний. И вот сидит такая симпатичная девочка с мыслями и хаотичными чувствами, сама не понимая, что заставляет её так себя вести.

— Ты, Ром, прям чудовище какое-то описываешь.

— Совершенно верно! Базовую рептилию. Чем выше интеллект дамы, тем более в этом участвует сознание и контролирует процесс. Ну а девочке без особого интеллекта это и не нужно. Изначальная Самка сама проведёт отбор, выяснив всё, что необходимо для продолжения рода. Хотя, знаешь, тут многое условно. Социальная роль женщины и набор стандартов-шаблонов играет гораздо громче рептилии. А люди вообще, независимо от пола, весьма подвержены диктату стандартов.

— Так откуда тогда столько неудачных браков и разрушенных отношений при таком суперкомпьютере в голове⁈

— Ну, Олежа, ты забываешь, что эволюция идёт уже миллионы лет, а цивилизация наступила недавно. Обновления ещё не выпустили. К тому же любую программу с заданными ответами можно обмануть, подсунув готовый шаблон. Как контрольную сдать, имея таблицу с ответами. Чем и пользуются многие мужчины. Критерии Самки несколько другие: Имеет ресурс? Хорошо. Большой рост? Ай какой хороший мальчик! Рычать умеет? Сможет защитить. Не ценит меня? Альфа! Добр к детям? Джек-пот! Вот и страдают от разрыва сознательного и тёмного. Мужчина же, существо гораздо более адаптивное к быстро меняющимся условиям.

— Понятно. Слушай, как-то печально всё выходит, если смотреть на это с такой точки зрения.

Роман рассмеялся.

— Пользуйся логикой, друг мой. Не обращай внимания на рептилию, корректируй, если твоей даме не повезло с сознанием. Женщины удивительны и чудесны. Люби, и будет тебе счастье!