Я посидел ещё, глядя на профиль Ликаны. Было в ней что-то мистическое. Будто за тонкой тканевой стенкой находилось существо, столь же древнее, как и ночь. Женщина — дарительница жизни и хранительница первых шагов любого человека. Будто почувствовав мой взгляд, Ликана подняла голову и посмотрела в мою сторону. Я тихо, стараясь не потревожить ни одной травинки, поднялся и пошёл к опадающему костру.

Череда рассказов под чёрным внимающим небом продолжалась. Действительно, словно нить, согретая пламенем, она вплеталась в полотно ночной равнодушной степи, и рассказчики были похожи на неутомимых работников маленькой семейной мастерской, свивающих волокна не по вдохновению, а по долгой устоявшейся привычке. Традиции. Они вплетали в небо свои рассказы, как сотни нитей. Держа кубок в руке, я смотрел на них и уже не слышал слов. Речь каждого выходящего будто по волшебству становилась напевной, размеренной, хотя и несколько монотонной. Как скрип неутомимого веретена. Я смотрели в пламя костра, слушая их краем уха, и размышлял о своей жизни.

Почему-то до этого момента мне не приходило в голову, как я появился в этом мире и — зачем? В мире нашем я уже почти утратил бесшабашную тягу к приключениям и открытый взор юности. Работа моя устаканилась, больших денег от неё я уже не ждал. Последние три года я снимал одну и ту же квартир, ходил на одну и ту же работу. Год, даже чуть больше, встречался с одной и той же женщиной. Диана. Она была замужем, я не искал серьёзных отношений, потому и мне было… Удобно. Только скучно. Никакой любовью здесь, конечно, и не пахло. Первое время немного будоражило кровь ощущение запретного плода, страх-надежда, что однажды нас застанет её муж и что-то изменится, но время шло, и эти встречи превратились в рутину. Она просто приходила в мою арендную квартиру, снимала с себя одежду, и мы трахались. Немного валялись в постели и болтали ни о чём. Потом она одевалась и уходила. А я оставался глядеть на зеркальный бок чайника и гадать: на фига оно ей, собственно, надо? Она была на десяток лет старше меня, но не моя же молодость её привлекала настолько, чтобы продлевать эти странные отношения? В сексе я не считал себя великим мастером. Ну как… До неё считал. Всё дело в том, что раньше у меня не было отношений длящихся более трёх месяцев. Да и то с девчонками-ровесницами или более молодыми, чем я. Тогда я, конечно, считал, что ого-го какой самец. И только с ней научился чувствовать женщину. Муж её был из ментов, служил опером при РОВД, дома его никогда не было, а если он собирался приехать в неурочный час, то звонил заранее. Тоже странные отношения. Я всё собирался спросить её, как так вышло, но каждый раз внутри возникала стена, мешающая… Чему? Сближению? Открытости? Будто мы не сговариваясь провели черту, за которой бы всё разрушилось.

Отношения закончились внезапно. Она просто перестала приходить. Я позвонил. Она сказала, что забеременела и больше ей звонить не надо. «Хорошо», — послушно сказал я и больше не звонил. Лежал, курил и думал. Я всё искал в себе чувство потери, грусти и чего-то важного, утраченного навсегда. Сожаления. Но находил только облегчение. Эмоции закончились раньше, чем Диана перестала приходить. Я по инерции ходил на работу, завёл отношения с жопастой девочкой Кристиной, но они были такими же. Скучными. Без эмоционального заряда и какой-то особой теплоты. Я вдруг понял, что это во мне дело. Перестал радоваться, когда зацепился за этот город больше чем на год. Маленький уральский городок, где бревенчатые избы соседствовали с советскими панельками. По вечерам там работало два бара и три клуба. Ближайший из клубов был люто кислотный, размалёванный по всем стенам психоделическими граффити, и имел во второй кабинке мужского туалета надпись «СВЕТА СОСЁТ» с тремя восклицательными знаками и номером телефон. Поразительное открытие неизвестного исследователя. Артефакт начала девяностых, не иначе. Иногда по вечерам я ходил туда, где под квадратные ритмы слэмился, игнорируя жучков, пытающихся впихнуть разного рода дурь. Большинство завсегдатаев было хронически угашено. Я выпивал бокал джин-тоника за вечер, иногда цеплял девчонок, когда тоскливая пустота навязчиво толкала в рёбра.

Три года я там жил. Серая полоса, разбавленная интрижками, выездками на коп и походами в лес, когда на душе становилось совсем погано. В лес можно было выйти легко. Просто идёшь по улице, переходишь трассу и упираешься в сосны. Проходишь пару загаженных полянок с брёвнами для посиделок, забитых семечной шелухой чуть менее чем по колено, и спустя пятьдесят метров тебя отрезает от мира. Наступает глобальная тишина, в которой слышится только писк комаров и, временами, треск сорок да заигрывание кукушки. Я останавливался над чистейшими лужами, окружёнными мхом, и смотрел, как плавают жуки-плавунцы. Шёл дальше, натыкаясь на выступы обомшелых камней, торчащих из хвои, находил какое-нибудь одиноко стоящее дерево, бросал под задницу пакет с рабочими шмотками, прислонялся к шершавому стволу и сидел. Сидел долго, пока беспонтовая хмарь внутри не начинала рассасываться.

Мужики в городе бухали. Бухали жёстко. Конец недели знаменовался пьяными криками из квартир и со дворов. Вечная песня разгневанных женских криков и невнятного бубнежа, иногда прерываемого яростными воплями и шлепками ударов.

В городок этот я попал благодаря Толянычу — мужику, заставшему СССР, бывшему геологу, краеведу, уфологу и чёрному копателю. Человеку светлому и увлечённому, тихому алкашу и знатоку деревенского фольклора. Познакомились мы через смурного, вечно заросшего кудлатой бородой Митрича, моего напарника по геологоразведке. Помню, возвращались из рейда, зашёл разговор про мистику и таёжные байки, а Митрич и говорит: «Я не так много видел и знаю. Хочешь, с Савранским познакомлю? Вот там ты за месяц не переслушаешь. Он в Энске живёт, можно заехать». Ну и заехали.

Толяныч нам обрадовался как родным. Историй и побасёнок он знал действительно неимоверное количество. Вот сидел я, слушал народное творчество, и зашёл разговор про старинную деревенскую байку про огненного змея, что из болот и чащоб вылетает да давай вдов окучивать и людей раздевать. Я поржал над легендой да и сказал, что понятия не имею, каких грибов нужно откушать, чтобы эдакое выдумать. А Толяныч посмотрел на меня удивлённо и говорит: «Ну, про вдов и девиц я и правда не знаю, а вот на змеев, ежели хочешь посмотреть, так хоть завтра покажу». Закусились мы немножко, поспорили под стакан мутного и договорились «вот прям с утра съездить» на неизвестную мне локацию под названием «Чертово городище».

Встали с бодуна и поехали на электричке хер знает куда. В дороге я малость оклемался и пожалел о вчерашнем споре. Пилить нам было ещё долго — до какого-то номерного полустанка, потом чесать ещё с десяток км пешком и оставаться на ночёвку посреди заброшенной деревни. Нет, мистического ужаса я не испытывал, много таких деревень повидал, пока по лесам шастал, но вот времени на это потратить придётся порядочно. Считай, три дня туда-обратно. А я, в нестиранной энцефалитке после рейда, плечами, оттянутыми рюкзаком с образцами, толком не отдохнувший, опять еду куда Макар телят не гонял. Благо хоть в бане вчера помылся.

В общем, дочапали мы до этой деревеньки, Толяныч постучал в дверь избы, открыл её, поздоровался с кем-то и зашёл внутрь. Я за ним, а в избе — никого. Пусто, сыростью пахнет. Вот тут-то меня морозом по спине и пробрало. Стал я на него нехорошо поглядывать. Вот, думаю, и попал ты, Олежа, куда порядочные девки не балуются. Стоишь посреди Чертовых Куличек с сумасшедшим, а он дождётся полуночи и непременно тебя тюкнет топориком. Потом сварит суп, поест да домой поедет — нового дурака ждать. Толяныч заметил мои косяки и хохотать начал. Объяснил, что это вековые традиции — в дом чужой с поклоном входить и здороваться. Я объяснения принял, но осадочек остался. Затопили печь, поели. А вечером Толяныч меня на улицу дёрнул и говорит: «Вот, зырь, Фома Неверующий!»

Над лесом, километрах в двух от избушки, появилось призрачное сияние, и начали кружить вспышки. Разные. Голубые, жёлтые, огненно-рыжие. Некоторые и впрямь были похожи на хвостатых змеев. Стабильно, раз в минуту-две.

— Это чего? — спросил я. — Гроза, что ли? Молнии шаровые?

— Это вот как раз и есть Чертово городище. А молнии… Хрен его знает, Олежек. Я как-то стесняюсь в тех краях ночевать. Несмотря на марксистско-ленинские устои. Ты, — говорит, — парень дерзкий да скептически настроенный. Хочешь, сходи и узнай. Я тут подожду.

— Не хочется почему-то, — сказал я.

— Ну вот то-то и оно. А днём там самое обычное болото. С вогульским старым поселением. Древним. Веков семь ему. Может, больше. Утром сходим. Наконечники поищем. На каменную бабу посмотрим.

— Вогулы — это кто?

— Ну, манси ещё называют. Остяки — ханты, вогулы — манси. Древние угорские племена.

— Так может, это выбросы газа болотного?

— Поди знай, может и выбросы. Газоанализатора у меня нет.

Полыхало городище ещё долго. Некоторые хвостатые кометы залетали очень далеко. Почти рядом с нами. Несколько раз мне показалось, что и впрямь некоторые сгустки ныряли в печные трубы, а из окошек изб вырывались отсветы потусторонних огней. Потом шары стали появляться реже и спустя некоторое время вовсе исчезли. Ночью я ворочался и слушал сверчка. Казалось, что вокруг избы кто-то осторожно ходит. Тихо-тихо. Заглядывает в окошко и дальше идёт к следующему. Не выспался.

Утром мы отправились в лесочек, где обнаружили старое мшаное болото. Почти без воды и опасных бочагов. Так, земля ходила под ногами, да надо было внимательно смотреть, чтобы не навернуться с осклизлых старых стволов. Толяныч тащил с собой какой-то самодельный металлоискатель и на сухих полянах ходил с ним по спирали. Посередине болота обнаружилась большая условно сухая поляна, где мы и вправду обнаружили тяжёлые раздвоённые наконечники. Они были похожи на долота или маленькие зубила.

— Это не охотничьи, — сказал мне Толяныч. — Броню бить. Видишь? Каждый весит грамм сто, не меньше. Такой кольчугу проломит легко.

— А с кем они воевали-то?

— С новгородцами. Или с монголами. Они же не сразу стали данниками Чингиза. К конкретным событиям в этих местах я не привяжусь. Это что-то такое найти надо, чтобы примерную датировку установить.

Вот так я и осел в городке. Стал бродить вместе с Толянычем по старым деревням и полям боевой славы далёких предков. Находили казачьи ружья и шашки. Кинжалы. Монеты. А как Толяныч сгорел от водки суровой январской ночью, так и перестал. Но из города не уехал.

Глядя в пламя костра, сидя и вспоминая этот период своей жизни, я открыл удивительное — он казался мне долгим тягучим сном. Кошмаром. В памяти моей живыми возникали лишь несколько мест. Весь остальной город представал предо мной бесконечным серым пространством из луж, подъездов с осыпающейся штукатуркой, вереницей тёмных фигур из утреннего тумана и грязного транспорта. Самым стойким воспоминанием был запах мочи всех возможных оттенков. Кошачьей, собачьей, человечьей… В любом обитаемом месте Энска пахло застарелой мочой. Туман и моча. Было лишь два места, где пахло иначе. В лесу пахло хвоей, прелью, сыростью. На месте разрушенного завода, когда-то градообразующего предприятия, пахло ржавым металлом, мокрым бетоном, листьями и землёй.

Зимними сумерками я бродил по разваливающимся корпусам, смотрел на выбитые окна и ржавую арматуру. Не знаю, почему на заводе осталась арматура, трубы, решётки. В городе было много заброшенных мест, из которых местные дворовые предприниматели удалили любой намёк на металл. Только завод стоял практически нетронутым. Из него вывезли станки, часть рельсов и прочего тяжёлого, но легко утаскиваемого хлама, однако оставили трубы, гигантские П-образные рамы рельсовых кранов, будки трансформаторов и коричневые пружины арматуры, торчащей из разломанных плит, как причудливые виноградные лозы. Над всем этим возвышались огромные мозаичные панно с фигурами рабочих, машущих руками, сохраняя светлые улыбки на гранитных лицах. Сюрреалистичной насмешкой торчала слегка потускневшая кровавая надпись «С…А ТРУДУ!» на крыше заводоуправления.

В цехах безраздельно властвовал ветер. Слушая его тоскливые завывания, я хрустел снегом и битым бетоном. Бродил по корпусам, впитывая скрипучую песню букв на крыше. На снегу стежками чёрных ниток писались строчки других пришельцев. Заячьи, лисьи, вороньи следы. Временами я замечал и другие фигуры. Они так же, как и я, приходили на завод. Среди них было трое, составлявших душу этого места: старик в ватном блёкло-зелёном тулупе, девушка с толстой тетрадью, парень в оранжевой куртке с перепачканными краской руками.

Мы молча кивали друг другу и удалялись в бесконечные переходы завода. Ни разу я не заговорил с ними. Это напоминало встречи скорбящих на кладбище в неурочный день. Мы, не сговариваясь, избегали общения. Точно каждый из нас был принят на завод хранителем тишины.

В городе для прогулок официально существовал парк Миллионолетия Победы. Он торчал в небо ржавеющими аттракционами, запускавшимися пару раз в год, и зиял ободранными плакатами на афишных бетонных тумбах. Гулять там не хотелось. На лавочках сидели пьяные гогочущие компании, и всё так же разило аммиаком.

В первый раз я пришёл на завод, когда схоронили Толяныча. Я посидел в его притихшем доме вместе с какими-то случайными соседями и родственниками, которых я увидел первый раз в жизни, выпил тёплого вонючего самогона и ушёл. Без негатива. Скорее, я был благодарен им, делящим тряпки и коллекции старика, за то, что они сами собой нашлись и организовали похороны. Просто впервые ощутил себя чужим в его гостеприимном доме. Ноги сами повели меня на завод.

Стояла зима, и пар шёл из моего рта огромными кучевыми облаками. Гудели трубы под порывами ветра. Скрипели буквы на крыше. В цехах, казалось, стояла глубокая темень, превращающаяся в лёгкий сумрак, стоило зайти с морозного солнца внутрь. Я уселся на старый конторский стол в коридоре цеха, слушал ржавую песню, и меня неожиданно отпустило. Тёплая противная водка, пахнущая чёрствой резиной, улеглась наконец в желудке, и я заплакал тяжелыми пьяными слезами. Через разбитое окно на меня с суровым сочувствием смотрел мозаичный металлург. Выплакавшись, я поднялся и ушёл, чтоб зачем-то вернуться через неделю.

Странно, но забытый завод будто глотал все мои печали. В следующий свой визит я наткнулся на паренька в оранжевой куртке с сумкой в руках. Увидев меня, он замер, будто испуганный заяц, затем кивнул и боком прошёл мимо. Я направился по его следам и нашёл на стенах цеха с обрушившейся крышей яркие психоделические граффити. Тогда он нарисовал лица прекрасных женщин, выглядывающих из цветов. Далее были средиземноморские пейзажи, бьющие лучами солнца из тёмных бетонных ниш, огромные капли дождя со смеющимися детскими лицами, бездонно голубой овал неба с облачной рукой на полу в окружении битого шифера. Голубое небо смотрело вверх, сквозь ржавые разорванные скелеты ферм, на небо свинцовое, а рука ловила тающие снежинки…

Рисунки появлялись раз в месяц. Всегда внезапно. Можно было ходить каждый день и наблюдать медленную подготовку: пятна и полосы белой шпатлёвки, грунт, какие-то несвязные мазки, а потом — рраз! — и появлялась картина.

Художник не всегда был в солнечном настроении. Попадались жутковатые, странные, больные, бьющие по нервам рисунки и надписи. Однажды я наткнулся на ёжика с узелком за спиной и надписью «Зачем я?». Глаза всем известного персонажа были полны недоумения и пустоты. Этот взгляд застрял в моей памяти. Точно такое же чувство в глазах частенько попадалось мне в утренних хмурых автобусах Энска. Пустые, полные внутреннего недоумения глаза людей. Глаза потерявших что-то. Какую-то очень маленькую незаметную вещь, вроде бы и ненужную для дальнейшего существования, но…

Я очень не хотел, чтоб мой взгляд стал похожим, но город будто высасывал меня. Визиты на завод и в лес возвращали мне часть чего-то почти утраченного. Может, детства? Лес дарил тишину, завод глотал печали, кислотный клуб создавал ощущение движения и жизни. Странной, чуток больной, но жизни. Будто оазисы в бесконечно серой пустыне.

Потом я услышал девушку.

Сначала я увидел зайца. Ярко-розового плюшевого зайца на штукатурке. Заяц был нарисован в пионерском галстуке с кровавой помадной улыбкой и сетчатыми чулками на лапках. Сердце его было пробито журналом «Гламур», а глаза источали доллары. Разглядывая новое творение, я услышал далёкое инфернальное эхо. У меня ушло долгих пять минут, прежде чем я вдруг осознал, что эхо не создано моим сознанием под впечатлением от картины, а принадлежит реальности. Осторожно ступая по краю голубого неба, стараясь не задеть шифер, я подкрался к выходу из цеха и увидел её.

Девушка в бежевой куртке и красном шарфе держала в левой руке блокнот. Другой рукой она придерживала вязаный шарф на груди и, отставив одну ногу назад, читала стихи в лицо мозаичного металлурга. Её голос то звенел высоким напряжением, то опускался до тихого шёпота, почти заглушаемого свистом ветра. Девушка читала стихи минут двадцать. Всё в той же позе путника, бредущего против ветра. Так же неподвижно, как и рабочий, что смотрел на неё сурово и внимательно. Потом закрыла блокнот и огляделась. Я шагнул назад. Она стряхнула снежинки с шарфа, набросила его на голову и ушла.

Старик в тулупе был совершенно иным. Его я заметил последним. Мне почему-то кажется, что я так бы и не увидел его никогда, если б не девушка и парень-художник. В тот снежный вечер я снова заметил оранжевую куртку цехового живописца, пока миновал проходную. Идя мне навстречу, он улыбнулся, как старому знакомому, и я кивнул в ответ. Затем замер, и я обернулся. Секунду мне казалось, будто он хочет о чём-то меня спросить, но потом парень помотал головой и захрустел снегом дальше. Я постоял ещё немного и двинулся в цех.

На стене появилась очередная картина. Странно, но я не помню, что на ней было изображено, хотя потом видел её ещё несколько раз. Помню, что опять услышал девушку и, всё так же подкравшись к выходу, тайком слушал её звенящий голос. Девушка ушла. Но что-то во мне встрепенулось, и я тоже захотел оставить свой след на заводе. Мне на глаза попался кусок мела, возможно, оставленный художником. Я взял маркий белый кусочек, вышел из проходной и написал на жестяной ржавой табличке: «ЦЕХ √8 МЕЛОДИИ ГРЁЗ». Потом устыдился пафосности белой надписи, но стирать не стал. Положил кусок мела на бетонный подоконник сквозь раму без стекла и ушёл прочь, похрустывая снегом. Не знаю, что меня толкнуло обернуться на середине пути, но я обернулся. Возле моей надписи стоял старик в зелёном тулупе и валенках до колена. Он настолько придирчиво разглядывал мою надпись, будто осуществлял контроль качества. Затем хмыкнул, достал сигарету и закурил. Рассеянно глянул вокруг и досадливо сморщился, когда понял, что я смотрю на него. Я осторожно кивнул, а он сделал движение рукой, будто хозяйка деревенской усадьбы, прогоняющая котов, — «Кыш-кыш!» Мне почему-то стало весело.

«Закон деятельности ЦЕХа МЕЛОДИИ ГРЁЗ номер 8, — подумал я, — чтобы работники ЦЕХа продолжали работу без перебоев, обязательно должен БЫТЬ Наблюдатель».