— Шаны рядом, — сказал Ханвар.

Мне показалось, что вой раздавался не так уж и близко.

— Вроде бы далеко выл.

— Шаны хитры. Один воет далеко. Отвлекает. Остальные могут быть уже здесь, Олег. Бери оружие.

Люди на поляне засуетились. Откуда-то появились световые камни. Я тоже залез в рюкзак и достал свой. Стоило извлечь его из зачарованного мешочка, как он тут же загорелся ровным желтоватым светом и чуть потеплел в руке. Сначала я схватился за топор, но потом бросился к фургону и достал копьё. Эх, на лоб бы примотать камень. Я сунулся в фургон, но ничего подходящего не нашёл. Выругавшись, бросился обратно к рюкзаку, снял шляпу и извлёк полосу ткани. Провозился ещё пару минут, пока соорудил нечто вроде банданы, куда и пристроил светильник в складках. Затянул косынку потуже, чтоб камень не выпал. Вот теперь хорошо. Обе руки свободны. Я перехватил копьё поудобнее и подошёл к пространству между фургонами. Там уже торчал весьма бледный Яскет.

В ночной тьме, докуда доставал свет камня, ничего не было видно. Камень освещал пространство перед фургонами метров на пятнадцать и давал ровную полосу света. Лошади за спиной волновались и фыркали. Ящеры шумно дышали. Я напряжённо вглядывался во тьму. Внезапно за спиной раздался вой. Совсем с другой стороны и намного, намного ближе. Лошади испуганно заржали. Я рефлекторно обернулся, краем глаза улавливая быстрые чёрные тени, стремящиеся прямо ко мне. В голове запоздало пронеслось: «один отвлекает», и, понимая, что уже не успеваю подставить копьё под бросившееся наперерез тело, медленно, словно в тягучем киселе, попытался вернуться в прежнюю позицию. Не вышло.

Трава перед фургонами замерцала холодным голубым светом. С моего шеста сорвалась чёрная молния. Раздался воинственный клёкот, и в тень, уже распахивающую зубастую пасть, вонзились призрачные когти. Бах! Скрюченное тело отлетает за границу светящейся травы, а птица бьёт крыльями вновь! Ещё один шан буквально вбит в землю прямо перед моими сапогами, а с шеста продолжают срываться призрачные тени. Подул мощный порыв ветра и отбросил за пределы границы сразу несколько тел! Светящийся встрепанный кот бьёт лапой по зубастой морде! Стоп… Что? С шеста падает русалка… А? А⁈ Чего?

Во тьме выросла огромная фигура ожившего кряжистого дерева с человеческим лицом. Оно схватило двух шанов за хвосты и буднично, как хозяюшка встряхивает придверный коврик, встряхнула двух матёрых крокодилопсов и ударило оземь. С пригорка донёсся хриплый вой, и остатки стаи кинулись прочь от каравана, уже не видя, как по подсвеченной голубым траве бегут странные тропинки, на которых появляются отпечатки копыт и лап невидимых зверей. Что-то фыркнуло во тьме, и дорожки растаяли. Шест с тряпкой горел постепенно угасающими фиолетовыми искрами. Перед нашим фургоном лежало пять тел шанов. Над степью повисла тишина.

В тишине кто-то громко сказал:

— Блядь!

Я посмотрел на Яскета. Моя школа. Даже слеза навернулась. Потом перевёл взгляд на тушки.

— Что это было, а? — не в силах поверить своим глазам, я тупо смотрел на тела адских гончих.

Это что, я всё устроил? «Чёрной молнии подобный, гордо реет буревестник… Там чудеса, русалка бродит и леший на ветвях сидит…» Получается, что это моих рук дело. Вряд ли кто-то ещё на этой планете учил наизусть школьную программу по литературе. А как я это всё устроил?

Пошёл смотреть на оборонную систему непонятного реагирования. Тряпка висела вполне мирно. Ничто не указывало в ней магический артефакт чудовищной мощи. Кое-где на ткани имелись прожжённые дырочки. Воняло всё очень исправно. Чуточку горелых ноток добавилось, разве что. Я приложил руку к шесту. Обычное дерево. Твёрдое, конечно. Тяжелее нашего дуба и режется с большим трудом. Может быть, это дерево с эффектом памяти? Древесина Тёмного леса обожает поэзию других миров, а потом шарашит по всем, кто недостаточно уважительно относится к Пушкину? Как наша незабвенная Марина Сергеевна, учительница девятого «А» класса по русскому языку и литературе.

— Марина Сергеевна, это вы? — осторожно спросил я у ветки.

Не знаю, что бы я делал, если б ветка ответила: «Севастьянов! Садись! Дубина ты стоеросовая, опять стихи переврал!» Ну простите, подумаешь, поменял порядок русалки и лешего… Работает же! Только как?

Обернувшись, я заметил, что у моего разговора с твёрдыми породами древесины слишком много свидетелей. Целых тридцать две пары бараньих глаз. Невыносимо захотелось вызвать кого-нибудь к доске. Мужественно борясь с искушением, я повернулся к фургонам и крикнул:

— Думаю, ещё раза на три хватит!

Как говорится, если ты в любой ситуации умело принимаешь вид, что так и задумано, рано или поздно начнёшь пользоваться незаслуженным, но весьма стойким уважением. Поэтому я солидно, по-депутатски кивнул, приложил пальцы к шесту и произнёс:

— Сим салабим, Рахат ибн-лукум! — немножко помолчал и очень строго добавил: — Ляськи-масяськи!

Ветка вынесла всё невероятно стойко. Даже глаза не закатывала. Развернувшись, я степенно двинулся к стоянке. Вперёд вышел Шангай, который задумчиво уставился на туши зверей. Подошёл к нему и тоже потупил в них пару секунд. Потыкал носком сапога. Мертвы. И целы.

— Шангай, с них надо снять шкуры? Или они того не стоят?

— Можно. Пока свежие. Стоят. В городе возьмут.

— Покажешь, как? Я этого ни разу не делал.

Шангай кивнул. Из толпы сразу же появились добровольные помощники. Парни сноровисто перетащили тела внутрь круга и достали ножи. Шангай уселся рядом со мной и начал объяснять, как вскрывать страховидлу. Дело это было непростое. Шкура шана практически не поддавалась ножу. Необходимо было взрезать её в районе анального отверстия, сделать два разреза по внутренней части задних лап, затем вскрыть живот, не повредив сухой и прочной плёнки на мышцах. Зато кишечник оставался внутри. Запах был специфический. Шаны не пахли псиной или тухлятиной, но смердели довольно неприятно. Запах был специфический… Как в террариуме зоопарка. И стойко попахивало аммиаком.

— Их можно есть?

— Нельзя. Не умрёшь, но невкусно. Потом плохо.

Я кивнул и продолжил снимать шкуру. С трудом доведя лезвие до груди, увяз окончательно.

— Здесь нужно иначе. Смотри.

Шангай мягко отвёл мою руку, запустил нож под кожу грудины и протянул в сторону лапы.

— Видишь светлые полосы? Это слабые места. Нож должен идти по ним. Грудь — очень сильное место. Шана нужно бить в глаз, горло, пасть, живот. Из кожи груди делают защиту. Даже копьём бить надо очень сильно. Очень сильно. Смотри.

Шангай отвернул грудной лоскут и указал на рёбра, покрытые синеватыми мышцами. Они срастались в мощный каркас, практически в сплошную кирасу, имея лишь узкие отверстия по бокам.

— Сбоку можно пробить.

Шангай полностью вырезал квадратный лоскут с груди и отложил в сторону. Потом прорезал одну лапу до пястья и жестом предложил мне повторить операцию с другой. Следуя светлым полосам, я смог повторить. Воин кивнул.

— Здесь лапы становятся твёрдыми. Не снять. Руби топором.

Мы перевернули тело твари набок, я примерился и почти точно смог отрубить твёрдую когтистую лапу. Шангай кивнул. Когда все четыре конечности остались лежать на земле, он продолжил:

— Шея слабая. Режь спокойно. Здесь остановишься.

Я провёл ножом, взрезая шкуру посередине, до самого конца пасти, и упёрся в твёрдые пластины.

— Теперь так.

Шангай открыл пасть твари и вставил палку. Вот это, я понимаю, арсенал! Зубы шана совершенно не напоминали собачьи. Они росли в два ряда. Первый ряд имел загнутые острыми зазубренными крючьями клыки по всей длине, а второй напоминал лезвия пил по дереву. Не хотел бы я попадать этой радости в пасть. Ногу отхватит в мгновение ока. Промышленная мясопилка какая-то, а не животное.

Подрезав шкуру изнутри пасти, воин потянул за край, и нижняя челюсть обнажилась полностью. Та же самая операция была проделана и с черепом. Неприятно пустые, идеально чёрные глаза шана, лишившись защиты век, уставились на нас. Шангай завернул черепной лоскут и подрезал шею.

— Смотри. Кость на хребте.

Воин упёрся лезвием в хрящ и коротким ударом ладони отделил бляшку от позвоночника. Кожа черепа и шеи повисла как чулок. Сильными движениями, помогая ножом, он развернул кожу на лапе и стащил её как рукав.

— Теперь ты.

Я проделал похожую операцию с другой лапой. На задних конечностях последовательность повторилась. Наконец, шкура осталась закреплённой только на спине. Под руководством наставника я срубил все хрящи на бляшках, и мы дошли до хвоста. Хвост элементарно стягивался, как чулок, до самого кончика. Последний позвонок вместе с костяным сердечком просто отрубался ножом. Шангай в два движения вырезал передние, самые мощные, клыки и положил рядом с отрубленными лапами.

— Ты убил шана. Можешь повесить их на грудь.

— Так я не сам убил. Магией же.

Воин посмотрел мне в глаза, кивнул и улыбнулся. Потом хлопнул меня по плечу.

— В городе дадут хорошую цену. Некоторые юнцы любят носить на груди.

— А больше зубы шанов не годятся ни на что?

— Из этих можно сделать пилу, крепкие, — он указал на внутренние ряды. — Но доставать тяжело. Они хуже железа.

— Тогда не будем. Всё?

Воин кивнул. Мы отнесли тушу за пределы круга фургонов и выбросили. Затем помогали остальным. Туши убитых лешим внутри были перемолоты в фарш, но шкуры остались целыми. С ними возни было много больше. Но наконец мы справились, правда, слегка перепачкались. Слили друг другу на руки воду из фляг и расстелили кожи на крыше фургона.

— Завтра почистим и просолим. Я покажу, как сушить.

— Спасибо, Шангай. И вам, парни, спасибо.

Мужики кивнули, затем каждый из помощников уважительно пожал мне запястье. Мы вернулись к костру. Перегоревший адреналин согнал сонливость. Синдар и Барнут явно дожидались, пока мы закончим. Караванщики разбредались спать, а мы поставили кувшин с варом закипать.

— Скажи, Олег, — начал Барнут, — в вашей земле всё колдовство настолько сильное?

Я задумался.

— Есть гораздо сильнее.

— Ещё сильнее⁈

— Ага. Термоядерная бомба, например. Настолько сильное, что если применить всё и сразу, сгорит весь мир. Поэтому его не применяют.

Синдар и Барнут с ужасом уставились на меня.

— Ты владеешь тер… бонабой?

— Нет, вы что. Это сила правителей. Бомбу делают много дней, много людей трудятся, много колдунов участвуют в создании.

— А этот экскири…мент, это какой вид магии?

— Химия и русская литература. Наше великое наследие и орудие пытки школьников.

— Шикольники — это ваши враги?

— Ну, не совсем. Просто цветы жизни.

— А зачем пытать цветы⁈

— Ах, мон шер ами, если бы я знал… Традиция, наверное. Ну и упражнения для обучения.

— У вас очень странная земля, Олег.

— Умом Россию не понять, согласен.

Барнут с лёгкой опаской взглянул на меня.

— Когда я услышал, что ты владеешь столькими секретами, я обрадовался, Олег. А теперь мне страшно.

— Ну, это, солдат, не беда. Такая сегодня экологическая обстановка. Все ссутся. И я ссусь. Даже главком пысается, бывает.

— У меня есть хорошие травы, Олег. Если хочешь, я тебе заварю. Негоже такому великому колдуну страдать детской болезнью.

— Не, это я так. Мудрость народную вспомнил.

Барнут слегка отодвинулся и ещё более насторожённо посмотрел на меня.

— Как сложны и запутанны ваши мудрости.

— Не мы такие, жизнь такая.

Все немножко помолчали. Вода закипела, Синдар снял кувшин с огня и закинул вар.

— Олег, скажи, как долго делать экскременты?

— Экскременты? Недолго. А вот результаты экспериментов зависят от многих вещей. Этот я делал пять дней. Скорее всего, его хватит на отражение трёх атак.

«Хотя ожидал я совершенно другого».

— Может быть, ты сделаешь нам похожий? Очень сильная магия. Никогда такой не видел.

— Хорошо, — я кивнул. — Попробую что-нибудь сообразить…

«Ещё бы ты сам сообразил, как это получилось».

Барнут ушёл спать. Синдар и Шангай остались.

— Олег, верно ли я понял, что ты сам не ожидал такого действия?

Синдар внимательно смотрел на меня.

— Ага. Я не слишком хорошо понимаю, каким образом это вышло.

— А что ты хотел сделать? Я помню, ты говорил, что во фляге будет «вода удачи». Это произошла удача?

— Ну… И ведь не поспоришь. Но вообще, — я посмотрел Синдару в глаза, — предполагалось, что я просто покрашу ткань.

— Покрасишь ткань? Вот этот клочок?

Я кивнул.

Синдар и Шангай переглянулись. А потом громко расхохотались. Я смущённо улыбнулся.

«Сделать хотел грозу, а получил козу. Розовую козу. С жёлтою полосой».

— Олег, не знаю, какие дороги будут вести тебя дальше, но вижу я, что ты — маг удачи. Единственный, что встретился мне на пути.

— Ваббаджек.

— Что? — спросил Синдар.

— Ну, есть у нас такая… Легенда. Что однажды принц-демон Шеогорат, известный среди народа геймеров, как князь безумия, сделал волшебный посох, который создавал случайное заклинание. Он мог превратить человека в животное или чудовище и наоборот. Мог создать мощное заклинание, бурю, например. Мог вылечить и убить, мог превратить что-нибудь в горшок золота или горшок золота в скамейку. Никто не знал, как именно сработает посох в час нужды. Один король превратил свою семью в кур и сошёл с ума.

Синдар с интересом выслушал меня.

— У нас тоже есть похожая легенда. Но не про посох.

— Расскажешь?

— Конечно. Но сначала объясни мне, кто такие принц-демон, король, князь? Кур я помню. Это такие ящеры, что несут яйца.

— А. Ну, король — это главный человек, как глава каравана. Управляет страной. Принц и князь — это почти одно и то же. Сын короля или знатный человек древнего рода. Демон… Как ишмаатар, только сильнее. Живут в параллельной реальности. То есть как бы — нигде и везде. Могут появиться рядом, могут влиять на разум человека. Обычно злые. Они как боги, но наоборот. Помогали Создателю создавать мир, но перешли на тёмную сторону. Среди них есть главные и мелкие пакостники.

— Ашрайя. У нас их зовут ашрайя. Мелкие — гах. Басчи-калан — творение ашрайя. Есть и другие места, где пропадают караваны и разум людей страдает. Опасные места.

— То есть Басчи-калан создали не ишмаатар и не хафсат?

— Нет. Насколько я знаю, эти места существовали задолго до прихода и тех, и других. Есть мёртвые города, которых избегали все. В них происходит странное, и можно найти удивительные вещи.

— А сейчас в этом мире живут только люди? Больше нет никого?

— Есть. Далеко в пустыне живёт племя. Очень маленькое племя, обладающее могучей магией. Они покрыты чешуёй и не пьют воды. Их глаза желты, они не строят домов, а на ночь зарываются в песок. С ними могут торговать немногие. И они сами выбирают, кто. Есть ещё подземные люди. Они похожи на нас, но их кожа бледная, на головах нет волос, глаза огромные, и они не выносят света Мангаса. Ещё есть проклятые. Они имеют власть над созданиями тьмы и пьют кровь людей и животных.

— Эээ… Вампиры, что ли?

Синдар с удивлением посмотрел на меня.

— Да. Они называют себя именно так.

Даже не знаю, что меня удивило больше: то, что в этом мире есть вампиры, или то, что они называются столь знакомым словом. Наверное, всё же второе. Очень странно. А главного — случайно не Дракулой зовут?

— А у них есть старший вампир?

— Насколько я знаю, есть. Первый проклятый.

— Его зовут Дракула?

— Нет. Теодор.

— Теодор⁈

— Да.

— Откуда ты его знаешь?

— Мы торговали.

— С вампирами⁈

— Ну да.

— А чем вы торговали с вампирами?

— У них есть много товаров. Они могут заходить в проклятые земли. Бывают интересные вещи. Некоторые травы и вещи можно найти только у них.

— Стоп. То есть они не убивают людей?

— Нет. Насколько я знаю. Они берут кровь за товары. Деньги и другие товары тоже берут. Но охотнее всего они берут кровь. Она им нужна.

— Они выходят на солнце?

— Нет, торговля идёт только ночью. Да ты и сам видел одного из них.

— Я⁈ Когда это?

— В Салендави. Там было несколько вампиров. Меняла — вампир.

— Чего?

Я припомнил улыбающегося пожилого мужчину. Вообще ничто не намекало. Ни тебе клыков, ни тебе горящих огнём глаз, ни индейца-оборотня где-то на заднем фоне. Да, старичок был немного бледноват, но видом своим на упыря не смахивал ничуть. Нормальный такой старикан. Ну, разве что ключевая ставка высокая. Но больше ничего, что выдавало в нём кровососа.

— То есть они живут среди людей?

— Олег, а где им ещё жить?

— В заброшенном чёрном замке…

Синдар расхохотался.

— А где они тогда будут кровь брать?

Я пожал плечами. И в самом деле, где?

— А подземные люди тоже живут в ваших городах?

— Нет. Они живут у себя и редко появляются в наших городах. Для них это слишком шумно. Они любят тишину. Торгуют драгоценными и полезными камнями, различными материалами, сталью, оружием, краской, грибами, паучьим шёлком и знаниями. Выращивают у себя огромных насекомых, как мы — лошадей. Ими не торгуют. Такие существа могут жить только под землёй. Любят меняться на разную еду. Дают очень большую цену за плоды неба и небесный вар. Ты их увидишь вскоре.

— Мы же в город вроде идём?

— Да, но по пути заедем в поселение подземцев. У нас осталось четыре бочки небесного вара. Обменяем на что-нибудь. Возможно, сталь, может, камни.

— Ясно.

— Ещё зайдём в городок охотников.

— А они что делают?

— Ходят в лес, убивают шанов в степи. Потому здесь так дёшевы их шкуры. Собирают корни, травы, цветы. Делают зелья. Не платят в казну подати. Вольные люди. Среди них есть и женщины. Любой может стать охотником.

— Они и в Тёмный лес ходят?

— Иногда. Долго не живут. Правят ими старейшины. Те, кто пробыл охотником больше десяти лет, становятся старейшинами. Молодёжь, когда вырастает, уходит вместе с караванами или получает охотничье имя. Большей частью именно среди них появляются искатели сокровищ.

— Что ты будешь им продавать?

— Разное. Магические камни, соль, специи. Возьмём у них шкуры, кости, целебные зелья и вар.

— Они выращивают чай, ну, в смысле — вар?

— Не выращивают. Собирают в степи и лесах. Не такой, как ты пил. Ещё они продают мёд и воск. Послушаем новости, расскажем свои. Спросим, знают ли они что-нибудь про то, что маарандар лишился слуг и вышел из леса.

Я кивнул.

— А что за легенда о предмете, исполняющем желания? Ты обещал рассказать.

— Хорошо, Олег, я расскажу, — сказал Синдар, чуть помолчал и нараспев заговорил:

'В городе Исмартал, что стоит далеко на юге от этих мест, на берегах неспешной Амзалат, жил почтенный купец. Был он сыном достойных родителей, вёл дела честно, боги даровали ему удачу в делах, и он даже удостоился получить золотую тамзу от города. Всегда он был разумен и вежлив, сердце его было щедро, и даже седые старики прислушивались к его советам. Звали его Дамзат, и лишь одна печаль была в его жизни: что бы он ни делал, какие бы травы и зелья ни принимал, но небо так и не даровало ему наследника. Ни первая жена, ни вторая, ни третья — не принесли ему долгожданного счастья. И понял купец, что за что-то провинился перед богами. Но ни богатые дары, ни долгие бдения в храмах, ни жертвы владычице Ночи, ни Хозяйке Моста не помогли ему. Совсем отчаялся Дамзат и хотел уже было оставить дело, но больше ничего не умел, а жёны требовали заботы.

Однажды, отправившись в торговый путь и остановив караван на первой же ночной стоянке, рядом с ним возник Даарта-Заман. То был проклятый блуждающий город, знакомый всем искателям сокровищ и караванщикам. Мало кто отправлялся в его стены и возвращался с добычей. Мало кому везло вернуться целыми, хотя и с пустыми руками, и немногие возвращались из его ворот искалеченными безумцами.

Когда разожгли костры и над ночной дорогой подул холодный ветер, к стоянке подошёл молодой путник. Был он одет просто и безыскусно, как охотник, цвета одежд его были словно полуденная тень, а за спиной висела простая холщовая котомка. В руках он держал обломок копья. Путник попросился переночевать с караваном, назвался Шалисемдаром и рассказал, что уходил на поиски сокровищ мёртвого города с товарищами, но остался один. Дамзат принял гостя, накормил и предложил чашку терпкого вара. Гость был молчалив и скромен, в общих разговорах не участвовал, но, казалось, слышал каждое слово, каждый шорох на стоянке.

— Я вижу, ты скорбишь о своих друзьях и не хотел бы тревожить тебя, но так мало людей возвращались из Даарта-Замана, что каждое слово, принесённое из-за его стен, воистину драгоценно. Прошу, прерви же свою печаль и поведай нам о том, что вы видели, что находили, с кем сражались? Почти память своих мертвецов и расскажи у костра, как погибли твои товарищи? — спросил Дамзат путника.

Шалисемдар поднял голову и посмотрел на Дамзата. Глаза его были сухи и черны, а по губам бродила горькая усмешка.

— Благодарю тебя, Дамзат, за обогрев и еду, за улыбку и сострадание. Вижу я, что ты — сын добрых родителей и чтишь законы предков. Но не могу я воздать славу павшим у благодатного огня. Лишь один из них был достоин доброго слова перед хозяйкой смертного моста. Об остальных же я произнесу хулу.

Дамзат покачал головой и произнёс:

— Горько мне слышать такие слова, но Медева не добра и не зла, она просто вдыхает жизнь как в достойных, так и в недостойных. Поведай же нам правду, юный Шалисемдар. Что произошло в стенах мёртвого города?

И тогда Шалисемдар начал свой рассказ.

— Сам я из стойбища охотников, прозвали меня Идсарим, за ловкость этого маленького юркого зверя, что не боится ни змей, ни ядовитых пауков, а случается, убивает и шана. Родители мои умерли, когда мне не исполнилось и восьми зим. Среди охотников много сирот, и воспитывали меня старейшины. Однажды пришли к нам в стойбище Искатели, что ходили по древним руинам и проклятым местам, поведали страшные и загадочные истории, и я вместе с моим другом Димзатаром, по прозвищу Иглум, таким же сиротой, как и я, загорелись жаждой странствий. Через два дня мы простились со Старейшими и стали Искателями. Главным у компании считался Рамсед, что был статен и могуч, хотя и крив на один глаз.

В первых же руинах компания проявила свой дурной характер. Когда двое нашли красивую каменную шкатулку под завалами старого дома, они подрались. В драке, решая, кому из двоих достанется предмет, они за малым чуть не убили один другого, а Рамсед с остальными просто стоял и смеялся. Мне с Иглумом было странно видеть такие порядки, и всё же мы смолчали, ибо не в обычаях охотников говорить, если прежде не было слова старшего. Тогда бы и уйти нам вместе с моим несчастным другом, но мы были молоды и мало что видели прежде, чтоб судить о чужих правилах. Однако первые сомнения поселились в наших сердцах.

В другом проклятом месте мы потеряли товарища, которого выпила тень. И хотя мы не увидели, как он умер, сомнение всё больше терзало наши сердца, ибо в отряде нашем никто из искателей не горевал по павшему, хоть и ходили они вместе два года. Это был второй раз, когда нам следовало вернуться, но мы не решились уйти.

В третий раз я не выдержал и встал перед Рамседом во время дележа добычи и спросил, почему я и Иглум получили гораздо меньшие доли, хотя сражались так же, как и все. Но Рамсед был хитёр. Он посмотрел на меня и сказал, что мы прошли испытание для новичков, что трижды нужно было сходить с отрядом в руины, и вот теперь, когда этот срок прошёл, мы будем равными среди Искателей. Успокоенные, мы решили остаться.

На четвёртый раз мы решили идти в руины, но нам выпал жребий Даарта-Замана. Возле его холодных стен мы проснулись и двинулись к воротам проклятого города. Хотя снаружи сиял Мангас, внутри царила холодная мгла. Из клубов тумана проявлялись стены замшелых домов и странные статуи, застывшие прямо на дорогах. Мы видели стариков, женщин и мужчин, покрытых зелёными коврами и паутиной, но среди изваяний нам не попалось ни одно дитя. Кроме звуков капель и текущей воды, не было слышно ничего. Среди сгнивших от сырости дверей, открывающих чёрные провалы, нам попадались дома, защищённые древними заклятиями, что были увиты красивыми цветами, но до ноздрей моих доносился лишь запах тлена, сырости и плесени.

Мы шли, озираясь по сторонам и держась за плечи товарищей, чтобы не кануть в белой беззвучной мгле. Нам казалось, что отряд идёт очень долго, но когда мы вышли на городскую площадь, где туман отступал, свет солнца всё ещё отбрасывал длинные утренние тени. Тогда Рамсед решил устроить совет, куда двигаться дальше. Я сидел под лучами Мангаса, и от одежд валил пар — настолько мы пропитались влагой средь улиц пустого города. Мы бросили жребий, и выпало идти на третью улицу слева, что змеёй поднималась на возвышенность площади. Та улица была темна, и на всём её протяжении она скрывалась под арками странных домов, закрывающих светлое небо. Улица была узка и извилиста, странные статуи на ней лежали обломками, а по каменной мостовой текла вода, поднимаясь до самых колен. Было жутко идти по ней, наступая в тумане на каменные руки и лица. Временами мы заходили в провалы домов, но везде находили лишь истлевшие ткани и гнилые чёрные доски.

Во тьме на нас напала хохочущая тварь и унесла с собой двоих. Отряд начал роптать, что Рамсед завёл их не туда и нужно возвращаться, хотя жребий был честный и нельзя было в нём обвинить старшину. Чем дальше продвигался отряд, тем сильнее был ропот людей, но он прекратился, когда дорога вывела к пещере, украшенной скульптурами нечеловеческих стражей. Из пещеры нас обдало дыханием холода, она была темна и загадочна, но жажда наживы гнала искателей вперёд. Как только первый из нас вступил за порог, в тёмных залах зажёгся призрачный свет, и откуда-то из глубин донёсся шёпот и смех.

Внутри был храм таинственного бога, чья статуя взирала на искателей, оскалившись в приступе хохота. То был не человек… Голову его украшали рога, а зубы были остры и блестели как лезвия. Из глаз смеющегося бога текли рубиновые слёзы, а у ног стоял чёрный алтарь. Вокруг алтаря стояло пять белоснежных статуй. Воин со скорбным лицом, улыбающаяся женщина, два мальчика и красивая, как луна, девушка. Стоило всем зайти в зал, как свет мигнул и замерцал, а ледяной голос произнёс: «Одна жизнь — одно желание. Отдай жертву и жди милости!»

Пока все стояли в оцепенении, Рамсед схватил ближайшего и бросился к алтарю. Своими пальцами он ухватился за камень и закричал, что хочет богатства. Товарищ его рассыпался в пыль, а перед главарём возник открытый мешок, пляшущий светом драгоценностей. Тогда он толкнул ещё одного, ухватился за мешок и закричал, что хочет покинуть храм. Раздался смех бога, порыв ветра поднял Рамседа, и он растворился в воздухе. Мы с моим другом отступили в угол, обнажив мечи, а остальные стали толкать спутников на алтарь и выкрикивать желания. Не прошло и минуты, как в зале остались лишь статуи и два трупа, сцепившиеся друг с другом. Оба вонзили ножи в грудь товарища. Мы с Иглумом остались одни. Я не хотел ничего, только покинуть проклятый город. Но двери храма оставались закрыты, а смех бога становился всё громче. Я посмотрел на Иглума, а он посмотрел на меня. Смех бога оглушал.

И тогда мы оба выкрикнули: «Забери мою жизнь, но позволь моему другу покинуть храм, и пусть удача сопутствует ему в жизни!» Мы оба бросились к алтарю, но Иглум оттолкнул меня и успел первым. Когда я поднялся, его белоснежная статуя уже стояла среди пяти остальных. Смех бога утих, и по щеке его стекла рубиновая слеза. Слеза упала у моих ног, и я поднял её. Двери храма распахнулись. На улице стояли статуи всех, кто сбежал из храма, толкнув товарища. Задыхаясь, я начал бить их. У выхода из города стоял окаменевший Рамсед. Я сломал об него копьё, и его мешок упал наземь. Тогда я зарыдал и ушёл'.

Дамзат внимательно выслушал его и произнёс:

— Воистину история твоя удивительна. Я скорблю вместе с тобой, юноша. Ты устал, ложись спать, и сон чуть ослабит твоё горе.

Когда свет Мангаса ещё не озарил степь, он поднялся и ушёл в море трав. Вернулся он, когда солнце уже поднялось и озарило стены проклятого города. Подозвав своего доверенного человека, он долго говорил с ним, пока его правая рука не кивнул. Тогда Дамзат сел у костра и приготовил завтрак. Юноша проснулся и не хотел есть, но Дамзат лаской и уговорами заставил его принять пищу. Когда юноша поел, купец принялся рассказывать ему о своём горе, тот слушал, и глаза его наполнились слезами. Потом он посмотрел на Дамзата и горько усмехнулся.

— Ты хочешь пойти к смеющемуся богу и попросить его о детях?

И тогда купец взглянул на него и ответил:

— Да. Я хочу, чтоб ты указал мне путь.

И вновь горькая усмешка озарила лицо Шалисемдара.

— Хорошо. Ты достойный человек и был добр ко мне. Я провожу тебя.

С этими словами юноша встал. Но купец остановил его.

— Подожди. Не мог бы ты показать мне удивительную слезу бога?

И тогда Шалисемдар сунул руку в котомку и достал великолепный камень. Солнце, упав на него, озарило рубиновым светом мрачное лицо юноши. Тогда купец тоже поднялся, и рука об руку они вошли в ворота Даарта-Замана. В тумане он поддерживал купца за руку, и вдвоём они вышли на площадь, где их вновь озарил свет солнца. Юноша шёл будто кукла, целеустремлённо и спокойно. Тёмные проёмы домов взирали на них, но ни одна тварь не тронула путников… У ворот в пещеру лежали обломки и мешок с драгоценностями, но юноша равнодушно прошёл мимо.

И вот, в храме вновь вспыхнули огни. Холодный голос произнёс: «Одна жизнь — одно желание. Отдай жертву и жди милости!»

Шалисемдар шагнул вперёд и хотел упасть на алтарь, но увидел улыбающееся лицо друга и залился слезами. Тогда Дамзат мягко отстранил его и начал говорить:

— Небо всегда было щедро ко мне, и дом мой — полная чаша. Оно щедро дарило мне уважение людей и баловало меня добрыми встречами. Лишь одно горе есть у меня. Небо не одарило меня детьми. И я пришёл просить тебя. Прошу, прими эту жертву и подари мне детей. И пусть моя кровь бежит в их жилах. И будут они друг другу братьями и сёстрами!

С этими словами Дамзат выложил на алтарь семь прекрасных цветов и полоснул себя по руке. Кровь его закапала на цветы, и он продолжил:

— Если же моя жертва покажется тебе слишком ничтожной, прошу, забери и мою жизнь, но позволь этим людям продолжать жить, как моим детям!

И тогда бог рассмеялся. За спиной его вспыхнули белые крылья, и по полу рассыпались прозрачные камни. Ровно семь камней упали у его ног. Кровь купца взлетела в воздухе и вошла в шесть статуй и живого юношу. Так небо одарило Дамзата детьми…'

Над костром надолго повисло молчание.

Мы немного посидели ещё, и Синдар отправился спать. Я расстелил подстилку и улёгся подле костра. Разглядывая незнакомые звёзды, я вновь пережил атаку шанов и свой неожиданный магический дебют. Надо было обдумать новые эксперименты, но мне не хотелось. Уже засыпая, я увидел на небе падающую звезду.