После ужина караванщики забрались под навес и легли спать. Я сначала собирался последовать за всеми, но взглянул на небо и решил остаться спать у костра, слушая песни цикад.

Ночью я проснулся от невнятного чувства. Ещё не понимая, что меня разбудило, пошевелил угли и сходил в отхожее место. Лошади беспокоились. Они фыркали, переступали копытами и прядали ушами. Посмотрев на них секунду-другую, двинулся обратно и только тут до меня дошло, что же не так. Цикады молчали.

Вернулся к костру и взглянул в сторону выхода из лагеря. Камни налились яркой голубой пульсацией света. За границей камней угадывалось что-то тёмное. Я взял топор и подошёл к сверкающей границе. Не доходя нескольких шагов до линии камней, я встал, как вкопанный. Один, два… Десять серых лиц смотрели на меня с той стороны границы. Безучастно, безжизненно, бесстрастно. Мерцание камней освещало молчаливые нагие фигуры. Вот мой старый знакомый. На месте его правого глаза чернела уродливая нашлёпка из плоти. Висок вздулся бесформенным наростом, будто сбоку головы какой-то шутник приклеил ракушку. Они стояли, не качаясь, не переступая с ноги на ногу. Не люди. Интави. Слуги. Порождения игр тёмного хозяина. Маарандара.

Среди них не было ни одного из тех, в кого направил своё пламя Синдар. Значит, после применения огня заново поднять их нельзя. Или слишком затратно. Меня передёрнуло. Я перевёл взгляд за спины блуждающих мёртвых. Что-то там шевелилось в ночных тенях. В пятнадцати метрах за спинами строя у самой земли было заметно какое-то копошение. Будто по земле стелилось какое-то чёрное покрывало, а под ним кто-то бегал. Стоило мне обратить взор на эту странность, как покрывало замерло. А потом потекло к границе. Медленно, тягуче. Я отступил на шаг.

Возле сияющих ярким светом камней выросла идеально чёрная капля. Без глянцевых отблесков. Сами движения этой… Этого существа угадывались с трудом, поскольку в бархатной этой тьме терялось всё. Невозможно было определить, есть ли у капли какие-то конечности, голова и органы чувств. Просто тьма. Как взглянуть в тёмный зев открытого колодца ночью. Внезапно на верху тёмной фигуры появились мерцающие зелёно-жёлтые огоньки. Семь штук. С большим опозданием до меня дошло, что это глаза. Сущность смотрела на меня.

За спиной послышался шорох. Я напряжённо обернулся. Сзади стоял Шангай. Лицо его было спокойно. Он стоял, покусывая ус, и смотрел на существо. Капля резко выпростала конечность и ткнулась в барьер. Полыхнуло. Щупальце мгновенно загорелось синими огоньками, и в небо поднялся клуб чёрного дыма. Капля издала тихое шипение и втянула конечность. Затем развернулась и уплыла в сторону леса. Следом потянулись мертвецы.

— Это был маарандар?

Шангай кивнул. Мы вернулись к костру. Из-под навеса появился Синдар.

— Маарандар приходил. С ним было десять слуг.

Синдар задумался.

— Придётся возвращаться. Нужно идти в обход.

Шангай согласно кивнул. Синдар вышел и протянул руки к костру. Будто проснувшись, вновь заорали цикады. Подул тёплый ветерок, пахнущий терпкими степными травами. Я подбросил в рдеющие угли несколько веток. Костёр затрещал, выбрасывая искры. Синдар поднялся и ушёл под навес. Я вновь улёгся на подстилку и стал следить за языками пламени. Шангай принёс кошму и улёгся с другой стороны костра. Постепенно я погрузился в сон.

Ранним утром караван был уже в пути. За спиной остался Тёмный Лес с его мёртвыми и живыми обитателями. Перед выездом я стравил воздух из фляги, вылил содержимое и промыл лоскут ткани, который теперь болтался позади фургона, привязанный к длинной палке. Цветом он напоминал грязно-коричневую тряпку и ничуть не походил на благородный пурпур. Я не оставлял надежды, что, ловя ультрафиолет, лоскут постепенно нальётся цветом, но, глядя на эту грязную тряпку, почему-то верилось с трудом.

Отъехав на порядочное расстояние от леса, мы встретили ещё один караван. Синдар вылез из фургона и сейчас о чём-то разговаривал с другим караван-баши. Тот нахмурился, но согласно кивнул и отдал фургонам команду на разворот. Фургоны выстроились за нами, и моя тряпка оказалась перед мордой ящеров. Ящеры втянули воздух и включили задний ход. Возница фургона, который ранее и не подозревал о такой паспортной функции своего ТС, удивлённо вскинул брови.

— Что это, чужак? Вот это, на палке?

Я вздохнул и вылез из фургона. Вытащил палку и, держа её на вытянутой руке, пошёл в конец каравана.

— Это эксперимент, почтенные.

— Ээкс… Кири? Мат?

— Почти. Экс-пе-ри-мент! Сильнейший оберег от злых сил на основе страшной древней магии! Ни один маарандар не приблизится к каравану, если в последнем фургоне торчит эта палка!

— О-о-о! — уважительно сказал погонщик. — Я тоже чувствую мощь этой магии. К ней совершенно не хочется подходить.

— В тебе много зла, брат. Прилипло в дороге.

— Это же насколько будет плохо тёмным, если столь ничтожное количество тьмы заставляет меня держаться подальше!

— Химия! Органическая! — гордо заявил я и поднял указательный палец. — Не шуточки вам!

Так, с уверенным выражением лица, я добрался до последнего фургона, игнорируя шарахающихся ящеров и лошадей. Прикрепил палку на борту и, для закрепления эффекта, с выражением прочёл кусок «Буревестника».

— … Глупый пингвин робко прячет тело жирное в утёсах… Только гордый Буревестник реет смело и свободно над седым от пены морем! — грозно закончил я и взмахнул рукой.

Караванщики с почтительным ужасом взирали на священнодействие. Синдар высунулся из фургона и с весёлыми искорками в глазах наблюдал за зловещим ритуалом. Мрачно кивнув зрителям и поправив щелчком шляпу, я отправился на своё место. Караван тронулся, и вновь заскрипели колёса. В наших фургонах захрюкали с трудом доселе сдерживающиеся злые силы.

Высокая трава колыхалась, подобная морю. Пряные медовые запахи доносились из цветущей степи. Спустя час мы добрались до развилки и свернули налево, в объезд леса. Дорога шла по степи километрах в пяти от первых деревьев. Яскет начал клевать носом, и я перехватил поводья, отправив парнишку спать. На сиденье рядом, жужжа, опустилась пчела. Пчела была очень похожа на земную, но была чуть крупнее и имела более тёмную расцветку. Какое-то время насекомое деловито шныряло по полированной доске, а затем улетело. Я проводил труженицу взглядом. Наступало время обеда. Жёлто-коричневая лента дороги рассекала цветущую степь и казалась бесконечной. Из глубины фургона вынырнул выспавшийся Яскет и сунул мне пару лепёшек и полоски вяленого мяса. Перекусив, я почувствовал сонливость и забрался в фургон.

Проспал часа три. Вытащив голову наружу, оглядел пейзаж. Ничего не поменялось. Только стал виден край леса. Уселся рядом с Яскетом и часа два восполнял знания языка, общаясь с парнишкой и указывая на различные предметы. Тот в ответ живо интересовался русским языком и старательно выговаривал незнакомые слова. Труднее всего ему приходилось с окончаниями. Все эти «ща, ча, тся и ться» вызывали на лице парня мучительные гримасы. Мне язык давался много легче. Да и звучал он не настолько сложно. Если в русском слово «видеть» имело множество склонений, синонимов и меняло смысл в зависимости от окончания, то в вестарийском было всего три формы: «батар, батарсу, батартави» — вижу прямо сейчас, увижу, видел. Множественное или единственное число значения не имело. Был в вестарийском и мужской род, и женский. Среднего неопределённого не было. У меня всё меньше затруднений вызывало общение на любые темы. Пока ехали среди степей, я выучил большинство увиденных мной трав, цветов и насекомых, хотя в ботанике Яскет был не очень силён и довольно часто отвечал «не знаю».

Время постепенно приближалось к вечеру, небо темнело, и солнце снизилось почти до горизонта, а мы всё не становились лагерем, и в обозримом пространстве не возникало никаких оборудованных стоянок. Я спросил Яскета о том, где мы будем ночевать. Тот пожал плечами и ответил:

— Синдар скажет.

— Здесь нет стоянок хафсат?

— Нет, они редко ставили стоянки в степях. Хафсат любили горы и леса. Этой дорогой мало ездят, здесь нет рек и колодцев, поэтому караваны становятся там, где их застаёт ночь.

— А в степях нет маарандар? Или другой какой хрени?

— Хреени?

— Ну, опасных созданий.

— Хреени… Красивое слово. Будто фееневи — сказочная красавица.

— Ага, почти. Так что, ночевать в степи безопасно?

— Ну, только ксандар может укусить, или масмаашан придут.

— Ксандар это что?

— Такое насекомое. Восемь лап, толстое брюхо, ядовитый, большие челюсти. Есть чёрные, жёлтые, белые.

— Паук? Насколько большой?

— Самый большой, что я видел, был воот такой, — Яскет показал мне сложенные две ладони.

— Ого! Вот это хрень!

Яскет покачал головой.

— Нет, Олег, он вообще не красавица.

— Да блин… Хрень — это любая непонятная вещь, Яскет. Всё, что ты не знаешь, можно спросить: «Что это за хрень?»

— О-о! Очень полезное слово!

— Невероятно. У нас, у русских, есть ещё особый язык, где все слова состоят из двух-трёх слов, при этом всем всё понятно.

— Наверное, это язык воинов или охотников?

— Да. Почти. Только он вообще всем понятен. Ну, кроме детей. Но дети учат его быстрее, чем обычный.

— Научи меня, Олег!

— Бля…

— А это что за слово?

— Оно… Очень многогранное. Может выражать что угодно. И ужас, и восхищение. Изначально означало «блуд».

— Блуд?

Я попытался объяснить, используя жесты и пантомиму. У Яскета покраснели уши.

До заката я учил ребёнка плохому. Кстати, в отличие от литературных слов, юный падаван ухватил всё гораздо быстрее. Удивительно. Работает всегда.

Как только начало темнеть, караван просто свернул вправо и выстроился в фигуру, напоминающую овал. Посередине развели костёр, где Ханвар моментально занял центральную роль. Повар из другого каравана безропотно уступил главенство и выполнял роль помощника. Яскет и Энеас вместо камня для лепёшек использовали выпуклый бронзовый казан. Время от времени до меня долетали родные слова и звонкий смех парочки.

Ну вот. Теперь этот мир уже никогда не будет прежним. Юный падаван понёс в массы народную мудрость. Эх, Олег, Олег… Кстати, за обучением тёмному искусству я совершенно забыл выяснить, что же такое «масмаашан». Вряд ли степной торговый центр. Улучив момент, я поймал Шангая.

— Скажи, что такое «масмаашан», Шангай?

— Звери такие. Охотятся стаей. Масмаа — то, что вокруг. Шан — этот зверь.

— Они большие?

— Старый масмаашан высотой мне по пояс. Молодые чуть выше колена. Если встанет на задние лапы, высотой будет с тебя.

— Они случайно не воют? Вот так: Ууууу?

— В вашей стране они тоже есть?

— Ага. Мы их называем «волки». Они везде живут. И в степи, и в горах, и в лесу.

— В лесу они живут редко. Маарандар не любят шанов. Они опасны и умны. Едят их слуг. Не становятся слугами после смерти.

— А лисы у вас есть? — спросил я, припомнив давешний сон.

— Лисы?

— Такие маленькие рыжие шаны с пушистым хвостом.

— Пушистые шаны⁈

— Ну, волки у нас пушистые.

Шангай недоверчиво посмотрел на меня.

— Пойдём, Олег.

Я пожал плечами и пошёл. Шангай забрался в фургон, где некоторое время копошился. Вылез с каким-то объёмистым свёртком. Одним движением расстелил его на траве.

— Вот. Шкура матёрого шана.

Я потерял дар речи. На траве лежал крокодил с длинными лапами и очень тонким хвостом с дурацким наростом в форме сердечка. Если что-то и можно было назвать адской гончей, то это была именно она.