Снов в эту ночь не было. Ни волшебных, ни обыкновенных. Время от времени я просыпался, вслушивался в свист ветра и дыхание спящих. Под утро здорово похолодало. Казалось странным, что раскалённая днём белая сковородка ночью становится настолько холодной. В голубоватом свете луны белые пески ещё больше походили на снег. Холстина грела плохо, и под утро я обнаружил, что свернулся в три погибели, ещё и натянул рубаху на голову. Некоторое время лежал, пытаясь уместиться в холстине полностью, но то нога вылезала, то маленький сквозняк холодил кусочек тела. Да и песок подо мной остыл полностью. Несколько секунд я полежал, но, поняв, что так будет только хуже, накинул плащ на плечи и встал. Костёр за ночь прогорел полностью. Я пошевелил золу палкой. Под пеплом мелькнули красные искорки углей. Сгрёб их в кучку и подбросил пару веточек. Посмотрел на занимающиеся огоньками дрова и поднялся. Солнца ещё не было видно. Песочная стена перед пещерой серела и веяла сырым туманом. Я подошёл к бархану. Ноги вязли в холодной белизне почти по щиколотку всё то время, что карабкался на вершину. По песку пробежала какая-то мелкая быстрая тварюшка. «И здесь кто-то живёт», — подумал я и поднял голову. Зрелище было завораживающим. Спины барханов поднимались вверх подобно белым китам, вал тумана напоминал штормовой прибой, перетекая через их спины.

Царила полная тишина. Облачный вал, клубясь причудливыми фигурами, постепенно исчезал под натиском солнца. За спиной послышались звуки пробуждающегося лагеря и мгновенно разрушили волшебство. Я вздохнул и побрёл обратно.

Ханвар, немного помятый с утра, устанавливал котёл на кострище. Увидев меня, он кивнул. Кивнул в ответ. Яскет и Энеас уже шуршали вовсю, поднося нашему повару продукты, воду и вязанку дров. Я уселся у огня, не зная, чем себя занять. Ханвар грузно пристроился рядом. Мы молчали, глядя на языки пламени. Солнце поднялось вместе с шумом закипающей воды и сняло сонное оцепенение.

После короткого завтрака караван двинулся дальше. Ящеры шевелились тяжело, с неохотой таща фургоны. С утра выпала роса и пыли стало намного меньше. Яскет клевал носом, и я забрал у него вожжи. С благодарностью посмотрев на меня, мальчишка плотно укутался и засопел. Чем выше вставало светило, тем бодрее становились ящеры. Я смотрел на фургон, едущий впереди меня и мало обращал внимание на окружающее, когда звук колёс стал иным. Подняв голову от спин ящеров, я вдруг понял, что пейзаж разительно поменялся. Вокруг вздымались странные, изрезанные ветром скалы, напоминающие стоящих колоссов причудливых форм. Появилась тропа, которая петляла между скалами. Видимость упала до сотни метров. Яскет проснулся и молча забрал у меня поводья.

Я указал на скалы:

— Как они называются?

Парнишка посмотрел на меня и зябко передёрнул плечами:

— Калан гуюр.

Голос его немного дрогнул, и он что-то горячо зашептал себе под нос. Никак, молится? Я не видел совершенно никакой опасности в белых камнях и рассматривал их как какую-нибудь туристическую достопримечательность. Вот статуя, похожая на коня, вставшего на дыбы. Вот голова дракона. А вон там, чуть дальше, виднеется что-то похожее на женскую голову с длинными прядями волос. Стук копыт и скрежет колёс отражался многократным эхом, дробясь и переливаясь отзвуками. Тропа постоянно поворачивала то влево, то вправо. Мне показалось, что Яскет что-то сказал. Я повернулся к нему:

— Что?

Парнишка с испугом взглянул на меня:

— Ннэ сунда, Олег! Калан-гуюр ханари менас! Навалтари пендан! Ннэ сунда ннэ батарсу!

Он закрыл ладонями уши и закрыл глаза.

— Калан-гуюр! Ннэ сунда ннэ батарсу! — повторил он.

— Не смотреть и не слушать?

Я помолчал секунду:

— Что такое «гуюр», Яскет?

— Гуюр! — он провёл рукой по горлу. — Марашта!

— Смерть? — я изобразил подёргивания с высунутым языком.

Яскет закивал.

— Ннэ сунда! Ннэ батарсу!

Я кивнул с лёгким недоумением. Ну ладно. Может, суеверия какие? Уставился в передний фургон. Парнишка успокоился. Чем дальше мы углублялись в странный каменный лес, тем больше менялось эхо. Сначала мне показалось, что за поворотом идёт битва: слышно было бряцанье оружия, крики, команды. Потом застучал пулемёт… А⁈ Что⁈ Я вскинулся. Яскет смотрел ящерам в спины и игнорировал всё вокруг. Выстрелы смолкли. В уши начал проникать чей-то шёпот. Шёпот звал куда-то и рассказывал сказки. Каждый голос вёл свою историю:

«Не было ничего. И ничто было полным. Оно имело тысячи форм и тысячи желаний, ибо пустота не имеет границ и ищет заполненности. В нём не было света и тьмы, не было ничего постоянного, но оно жаждало. Оно хотело быть и не быть. Оно радовалось и злилось, и так продолжалось мгновение и вечность, ибо времени тоже не было. Желания сталкивались и гасли, обращаясь в ничто и возрождаясь одновременно, и ни одно не могло победить. Оно осознавало и забывало. Растягивалось и сжималось. Но вот в нём нашлась точка. Точка наматывала на себя желания. Желания перестали гасить друг друга. Они вились бесконечным потоком, ложились рядом и видели. Чувство. Первым было чувство. Вращение. Слой за слоем всё уплотнялась точка, пока наконец не остановилась. И от скрытого внутри, она взорвалась. И выполнила всё, что жаждало. Всё одновременно. Всё сразу. Ничто созерцало время и движение. И время с движением стало одно. Свет и тьма. Пустота и заполненность. Всё противоположно, но суть — одно. От начала до конца — вечность. Вечность и мгновение — одно…»

Другой голос шептал:

«…И юноша возжелал славы и власти, чтоб бросить их к ногам любимой. Но по дороге к славе он утратил любимую, а по дороге к власти он утратил любовь…»

Третий голос орал дурниной:

'Рука пород древесных,

Река дорог железных

Течет к нам из Орла,

Ла-ла, ла-ла, ла-ла-ла, ла-ла-ла!!!

ПАРОВОЗИК, ПАРОВОЗИК!!!

Мумь, МУМЬ, ЫЫЫЫЫЫ!!!'

Я сжал голову руками. Где там успокаивающие хвосты ящеров? Мой взгляд метался, натыкаясь на изломанные камни, змеиные руки, оскаленных лошадей и ветвистые доски.

— Калан-гуюр! — орал кто-то.

Я впился пальцами в свои глаза. Перед ними поплыли клетчатые круги и фракталы. Я застонал. Извернулся и упал на шершавые доски. Обмотал голову тканью. Постепенно голоса стихли. До конца скальной тропы я лежал, вслушиваясь только в своё дыхание.

Давящий шёпот исчез внезапно. Снова стал слышен скрип колёс и мерное постукивание когтей ящеров. Я осторожно размотал холстину. Яскет обернулся и засиял улыбкой.

— Гонта э, Олег! Калан‑Гуюр эресма!

Я вылез из фургона, привстал на облучке и посмотрел назад через крышу. Таинственные белые скалы остались позади. Что это было? Правда, в этом месте происходило какое‑то смещение миров и реальностей, или я просто подвергся какому‑то воздействию и испытал галлюцинации? Я вспомнил сон-не-сон, где меня терзали странные животные. Может быть, в этом месте эхо создаёт какую‑то особую звуковую частоту, которая угнетает нервную систему? Инфразвук, например. В нашем мире случается, находят пустые суда в море. Многие выдвигали теорию, что на команды кораблей воздействовала случайная инфразвуковая волна, которая заставляла людей испытывать страх, галлюцинации и попросту сигать в море. Как с известной всем «Марией Целестой», аж в девятнадцатом веке… Тогда самой вероятной версией исчезновения экипажа стала воспламенение паров спирта из коньячных бочек. Однако было ещё. Например, в две тысячи седьмом году у побережья Австралии нашли яхту, на которой остались включёнными даже ноутбуки экипажа и приготовленная еда…

«Надо учить язык, да поскорее», — мир слишком странный для простого земного парня.

Дорога тянулась, пейзаж оставался неизменным. Я жестами и немногими известными словами общался с возницей, пополняя словарный запас. Повозка взобралась на очередной холм, и на горизонте появилась красочная картина: высокие белые стены и множество синих озёр вокруг. Над стенами торчали красивые точёные башни, похожие на картинку Аграбы из мультфильма «Приключения Алладина». Я повернулся к Яскету — тот понял меня мгновенно.

— Салендави!

Дорога к городу заняла почти три часа. Стены всё больше вырастали, озёра чуть подрагивали перегретым воздухом и вдруг просто исчезли. Дорога подошла к стенам вплотную и поползла вдоль. Высота стен была метров десять‑двенадцать, кладка была очень плотной, каждый камень имел прямоугольную форму, был отшлифован и подогнан очень тщательно — настолько, что уже с пятидесяти шагов стена превращалась в белый монолит. Над воротами выступали два балкончика с навесами из полосатой ткани. Под навесом сидел первый человек с лишним весом, что я видел в этом мире. Синдар подъехал к воротам и что‑то крикнул толстяку. Тот нехотя взмахнул рукой. В воротах приоткрылась калиточка. Из глубин показался стражник. Ну, наверное, стражник. Уж больно забавный персонаж, чем‑то напоминающий Дона Кихота. На голове этого товарища неизвестно каким чудом держался таз. Или шляпа китайских крестьян, только из железа. В общем — шлем с коническим выступом и огромными полями. Не менее полуметра, однако. На груди товарища болталась не очень сильно блестящая, даже чуть ржавенькая кираса, которая была ему явно великовата, отчего тонкие ручки и ножки казались ещё тоньше. Широкие полосатые шорты пузырились на его бёдрах, а лицо украшали усы столь циклопических размеров, что ему позавидовал бы любой гусар. В руках у воителя находилась какая‑то штуковина, которую я опознал далеко не с первого раза. Наконец до меня дошло: это свиток. На поясе у него висела серебряная баночка. Товарищ о чём‑то кратко переговорил с нашим караван‑баши и важно направился к фургонам, переступая длинными ногами, обутыми в высокие кожаные сапоги. Совершенно по‑хозяйски заглянул под полог и извлёк из‑за пазухи длинную костяную палочку. Открыл баночку на поясе, макнул в неё стило и стал писать на свитке непонятные закорючки. Синдар внимательно смотрел ему через плечо. «Таможня!» — догадался я.

Через минуту усач перешёл ко второму фургону и явно оживился. Закрыл банку, влез в фургон, высунул довольную морду, пошевелил усами и что‑то спросил у Синдара. Тот ответил. Тараканище хохотнул и спрыгнул. Синдар возразил. Таможенник скорчил скучающую физиономию и прошёл к третьему фургону. Откинул полог и увидел бочки.

— Ва талан кас банкен? — спросил Тараканище.

Синдар махнул рукой:

— Ваа.

Усач недоверчиво посмотрел на караванщика и потребовал открыть. Синдар пожал плечами и выполнил команду. Таможня опустила в бочку палец, понюхала и скисла. Махнув рукой, обладатель усищ подошёл к нашему фургону. Безразлично мазнул взглядом по котлам и прочей кухонной утвари, он уставился на меня. Я уставился на него.

— Кан ва Олег, — сказал Синдар, — эне сса вааранг.

— Вааранг ва? — удивился таракан.

— Ала, — кивнул Синдар.

Таможенник расплылся в улыбке. Потом развернулся и закричал что‑то жирдяю. Тот тоже удивился и даже привстал со стула. Таракан вновь посмотрел на меня и радостно пошевелил усами. А я что‑то загрустил: «Как продадут меня в закрома восточного города. И буду я водокачкой работать. За миску риса в день». Такая судьба мне не улыбалась, и я с тревогой взглянул на караванщика. Тот улыбнулся и подмигнул. Меня чуток отпустило.

Потом Тараканище и Синдар долго спорили и тыкали в листок. Я уж забеспокоился, что дело опять обернётся рэп‑баттлом, но нет. Наш торговец сунул руку за пазуху, и меж его пальцев блеснула монета. Таможня враз подобрела и отправилась обратно. Ворота заскрипели и распахнулись полностью.

Вереница фургонов и лошадей потянулась внутрь. Я с любопытством оглядывался по сторонам. Внутри ворот оказался длинный каменный коридор со сводчатым потолком из того же белого камня, в котором местами были проделаны небольшие квадратные отверстия. На секунду задумавшись, понял, что это бойницы, направленные вниз. Если первые ворота снесут неведомые враги, они окажутся под обстрелом в каменном мешке. На выезде из коридора я заметил подъёмную решётку и ещё одни ворота, сейчас широко распахнутые. Коридор и площадь перед ним были выложены широкими каменными плитами с небольшими углублениями. Тысячи ног и колёс топтали их, проложив за столетия углубления и колеи. Внутри коридора я заметил улыбающего таможенника и пару воинов, расслабленно восседающих на топчанах у стены. Стража неспешно потягивала напитки из глиняных кружек. Мы выехали наружу. Под ослепительно голубым небом лежала белая площадь, со всех сторон окружённая высокими стенами домов. Ряды окон и галерей начинались на уровне третьего этажа, ниже стены были глухими. По дальним углам площади были ещё двое ворот — с правой и с левой стороны. Я обернулся. Никаких лесенок у центральных ворот не было. Толстяк добирался на рабочее место по верхним галереям. Серьёзная фортификация. Не вдруг возьмёшь.

Караван свернул в левый проход. За ним оказалась самая странная улица, какую я когда-либо видел. Множество домов, застроенных вплотную друг к другу, имели в нижней части большие ворота и лесенки на второй этаж. Крыши их были плоскими и ступенчатыми. На каждой из крыш были установлены тканевые навесы разных цветов, от простой некрашеной парусины до расшитых золотым шитьём сложных орнаментных рисунков. Можно было сказать, что по крышам шли дополнительные затенённые улицы. Ни одного человека не было видно. Жара будто умертвила город со всеми жителями. Караван неспешно ехал по пустой дороге, окружённый глухими стенами без единого прохода. Изредка до носа доносились запахи пищи. Вот где-то заплакал младенец. Я привстал на облучке и посмотрел вперёд. Метров через двести виднелось пустое пространство с деревьями. Улица выходила прямиком на круглую площадь, заставленную полосатыми навесами разных цветов. Судя по всему, это был рынок, сейчас практически пустой. На юках в тени влялись пара мужиков в полосатых халатах и что-то пили из маленьких чашечек, неспешно беседуя. На площадь выходило ещё четыре больших прохода, мы опять свернули налево. Эта улица была чуть другой. На стенах домов кое-где виднелись вывески, и многие ворота были гостеприимно открыты.

Проехав до третьего по счёту дома, Синдар спешился и прошёл внутрь. Через пару минут он появился с лысым человеком, одетым в полосатый сине-белый халат, который гостеприимно махнул всем нам. Всадники спешились и завели лошадей. Затем заехали фургоны. Каждый фургон становился вдоль левой стены огромного открытого двора, где возницы распрягали ящеров и уводили куда-то дальше. Двор не был чем-то вымощен, уже привычный белый песок лежал по всей территории. По краям двора были устроены навесы, а впереди стояло двухэтажное здание, имеющее снизу колоннаду из высоких четырёхметровых столбов, поддерживающих второй этаж. Я спрыгнул наземь, с любопытством оглядываясь, и вдруг замер.

В тени навеса лежала, тяжело дыша, крупная белая собака с тяжёлой мордой.

— Шаабаака! — сказал я. — Ах ты ж моя собаченька! Не ящер какой, не жаба матюкливая, не чудо-юдо страхожопое, а просто шабака-шалабака! Ты моя прелесть!

Пёс с безмерным удивлением уставился на меня и втянул язык, а я подошёл и погладил его по голове, почесал за ухом, приговаривая какие-то глупости.

— Ах ты ж милое моё млекопитающее! Морда ты жирная! А глаза-то какие умные!

Пёс слушал меня, постепенно закатывая карие глаза, и наконец рухнул на бок, задрав крупные длинные лапы. У меня навернулись слёзы.

— Ах ты ж рожа пушистая! Пузо тебе почесать, морда твоя бесстыжая! Сейчас мы тебя почешем…

Я гладил пса по пятнистому пузу и радовался, как ребёнок. Ещё один привет из родного мира. Пёс дрыгал лапами и хватал пастью руки, не больно прикусывая, а я в гладил его по шершавым подушечкам. За спиной скрипнул песок. Я обернулся. Синдар и полосатик стояли за мной с вытаращенными глазами. Не прекращая поглаживать псину, я посмотрел на них.

— Ну чего? Я собаку здесь первый раз вижу! Будто дома побывал! А то всё ящеры да жабы с крабами. И поговорить не с кем…

Синдар переглянулся с хозяином постоялого двора. Пёс замер с поднятыми лапами, держа мою руку в пасти, и посмотрел на них. Тяжёлые брылья свалились вниз, обнажая крупные белые зубы.

Синдар сказал:

— Кан ва Олег. Эне рата гозгал син маарэ. Эне сса вааранг.

— Вааранг? — удивлённо переспросил лысый.

— Ма даханзар эне тас медевартан. Банкай ва годза хирек гуюр. Ма ннэ витари батар. Лодистури вунда-наахи…

Синдар помолчал. А лысый протянул мне руку и сказал:

— Маадари толдаза дэй, Олег. Викран ма.

Я осторожно вытащил руку из пасти пса, вытер её об одежду и пожал руку лысому.

— Маадари толдаза дэй, Викран. Ма — Олег. Приятно познакомиться. Это… Извини, что пса твоего потискал без разрешения. Обрадовался очень. Хороший мальчик.

Хороший мальчик перевернулся на песке и взглянул на хозяина. Викран посмотрел на него и громко расхохотался.

— Банкай, э, накас ва дорза мендар? Игэль ладави Олег? Мангари каста ва эээ, Банкай, лукана хотуур эленга?

Пёс сконфуженно прикрыл морду лапами и вильнул коротким хвостом. Я огляделся. Парни из каравана весело переговаривались, поварята с восторгом уставились на меня и улыбались во все тридцать два зуба. Викран махнул нам рукой.

— Синдар, Олег, ванда каран.

Видимо, только что я совершил что-то необычное и удостоился приглашения хозяина постоялого двора. Пройдя через сумрачную колоннаду, я увидел внутри горящую печь округлой формы. Помещение было совершенно открыто спереди и имело только заднюю стенку. Среди колонн стояли низенькие столики и лежали подушки. Возле печи возилась женщина в странном одеянии с синим тюрбаном на голове. Не понять, молодая или старая, она стояла спиной к нам и что-то загружала внутрь жерла печи. Викран поманил нас к лестнице на второй этаж.

— Талва, коменан дахис-вар кане тан! — крикнул Викран.

Женщина, не оборачиваясь, кивнула:

— Ала, Викран! Эме лас калари.

Мы поднялись на второй этаж и свернули налево. У окна стоял резной деревянный столик, рядом лежали несколько продолговатых красно-жёлтых подушек. Мы уселись у стола. Я подкатил себе пару и облокотился на них. Викран и Синдар тихо переговаривались и посмеивались. Я уловил своё имя. Поняв, что обращались не ко мне, уставился во двор. На окнах висели длинные прозрачные занавески, и веяло прохладой. Стекол в рамах не было.

Интересно. На улице жара, а здесь дует прохладный ветерок. Я встал и подошёл к окну. Высунул руку наружу. Жарко. Засунул обратно. Это как вообще? Опустив голову, я пригляделся к подоконнику. По углам его были установлены странные камни. С виду — обычные белые булыжники, которым кто-то придал каплевидную форму. Я потрогал один из них. Ничего необычного. Сам камень был тёплым, но возле него воздух будто закручивался и выпускал маленький вихрь, который ещё и нёс в себе влагу. Интересно. Я снова прикоснулся к нему пальцем. Викран прервал разговор и с любопытством взглянул на меня. Чёрт побери, как это работает⁈ Я обернулся к хозяину таверны и жестом спросил разрешения осмотреть камень. Тот махнул рукой. Я поднял непонятную штуку и приблизил к глазам. Развернул к себе острым концом и почувствовал сухое тепло. Округлым — влажная прохлада. Перевернул. По периметру плоской обратной поверхности странного кондиционера шла цепочка символов, сплетаясь в витую полосу. Рисунок был довольно сложным. Я прикоснулся к символам пальцем и получил ощутимый укол. Снова осторожно дотронулся. Щёлкнуло, и запахло озоном. Точно — электричество! Но как? Я положил камень обратно и задумчиво уселся на подушки.

На лестнице послышались шаги, и на столик поставили поднос со знакомым чайником и тремя серебряными стаканчиками. На подносе лежали какие-то сухие комочки и стопочка печенюшек на блюдце. Я поднял голову, чтоб поблагодарить, и с трудом сдержал удивлённое восклицание.

— Сс… Спасибо, — с трудом выдавил я и опустил голову.

Не, я всего ожидал от местной моды, но к этому оказался не готов. Были предположения, что вестарийки носят паранджу или никаб, может, шаровары и вуаль на лицах, — как-то подспудно восточный колорит и пески настраивали на это… Но местная женская мода сумела ударить ногой под дых. На молодой женщине был синий тюрбан, полностью скрывающий волосы, длинная бело-голубая юбка с вышивкой, слегка не доходящая до пола, и что-то вроде просторной рубахи из тонкой ткани, перехваченной на поясе широкой расшитой золотом лентой, со свободными рукавами, не доходящими до запястий. На руках её висели несколько тонких браслетов из серебра и меди с камнями. Брови были густые, тонкие и чёрные, лицо чем-то выбелено, губы алели кармином. На ушах местной красотки покачивались серебряные монеты, из таких же монет состояло тяжёлое ожерелье, а под всем этим задорно покачивалась шикарная грудь. В смысле — полностью обнажённая, тоже покрытая пудрой, с острыми сосками, заботливо обведёнными той же краской, что и губы.

Я почувствовал, что краснею, и поглядел в окно. Синдар хохотнул.

— Олег ва ниэ батарсу элден ламари, Викран. Ээллени батари, дас рамун миранда винаркам!

— Ма батар… Винеас, Талва, коменан хами, эл канда мааскам униюр!

Красотка захихикала и ушла. Я облегчённо выдохнул, но, как оказалось, зря. Через минуту мадам вернулась, неся ещё один стаканчик, и присоединилась к застолью, усевшись прямо рядом со мной. Ещё и шутливо толкнула бедром. Я заалел, точно июльский помидор. Вся компания расхохоталась, как пьяные чайки. Посыпались шуточки и предложения прижаться ко мне поплотнее. Талва сделала вид, что хватает меня и ест. Я невольно дёрнулся, чем вызвал новый взрыв хохота. Наконец им надоело меня смущать. Девушка допила вар из стаканчика и ушла вниз. Синдар и Викран вытирали слёзы.

— Рад, что доставил вам столько веселья! — буркнул я и вызвал новую волну хохота.

— Олег, ва Россиясса ламари кано батарис?

— Ламари? — переспросил я.

Синдар нарисовал в воздухе гитару и сообщил:

— Талва — ламари.

— А! Как наши женщины выглядят? Ну, у них кожа белая. Без пудры.

Я прикоснулся к рукам, щеке и повторил воздушную гитару.

— Калан!

Синдар и Викран покивали. Синдар указал на глаза:

— Лодис?

— Глаза? Ну, разные бывают, — я поискал в комнате разные цвета. — Синие, — я ткнул в голубую полосу на груди Викрана.

— Ланас⁈ — Викран удивлённо поднял брови.

— Синие, да. Ала. Ланас. Ещё зелёные иногда, — я ткнул в чай.

— Вар? Дахистур⁈

— Не вар. Цвет. Зелёный. Как вода в море. Маарэ дахистур? Иногда ланас, иногда дахистур.

— Ай нарзу, хан эрекса! — вскричал Викран и поцокал языком.

— Ещё карие, как у вас, — я показал на глаза Синдара.

— Намур? — Викран коснулся своих глаз.

— Ага. Карие, чёрные, серые. Разные бывают.

Я поискал подходящие цвета. Ага. Коричневый — намур, чёрный — эген. Серого не было. Я указал на серебряный стаканчик.

— Серый?

— Силва⁈ — оба мужика выпучили глаза.

— Ну, похоже. Пусть будет силва.

Они зацокали языками. Синдар прикоснулся к волосам:

— Амас?

— Волосы? Ну, тоже разные, — я стал загибать пальцы. — Чёрные, эген, коричневые, намур, белые — калан, рыжие…

Я огляделся и ткнул в подушку.

— Этот цвет как называется?

— Рамун?

— Ага, рамун. Как чай красный. Рамун-вар. Ещё как пламя — хабор! Жёлтые, — я опять ткнул в подушку, касаясь жёлтой полосы.

— Манги?

— Ага! Как солнце, мангас.

Мужики переглянулись. В их глазах стояло недоверие.

— Да, серьёзно вам говорю! Если волосы — амас манги, то глаза синие — ланас или силва!

Оба восхищённо выдохнули.

— Ай, эрекса!!!

— Если волосы рыжие, то глаза — зелёные или серые! Амас рамун, амас хабор, лодис — дахистур, силва, ланас!

Мужики зажмурили глаза и затрясли головами.

— Если амас эген или дамур, то лодис — эген, дамур, силва, манги, — я загибал пальцы и добил мужиков окончательно, добавив: — Или ланас, синие бывают. Тёмные, как небо!

Мой палец, направленный в сторону окна, заставил мужиков мечтательно смотреть в закат. Мы молчали больше пяти минут. Я устал говорить, а Синдар и Викран, кажется, замечтались.

Во дворе меж тем продолжалась возня. Парни выпрягали ящеров и уводили их вглубь двора. Мы спустились в общий зал. К Талве присоединились ещё две девушки, одетые чуть менее цветасто, и принялись разносить еду. То одна, то другая время от времени стреляли в меня глазами и прыскали в ладонь. Я исправно краснел. Пришли караванщики и устроились за столами. Талва, увидав нашего повара, заулыбалась и потёрла ему голову. Усач тоже расплылся в улыбке и чмокнул красотку в макушку.

— Кто она Ханвару? — спросил я нашего предводителя.

Синдар задумался и ответил:

— Хатуми.

— Всё понятно. Теперь бы понять, что такое хатуми…

Синдар рассмеялся, и мы начали есть.

Поев, караванщики куда-то направились. Синдар поманил меня рукой, и я двинулся за остальными. Выйдя из зала, мы пошли в правый угол двора, где в тени пряталась небольшая дверь. За дверью оказалось небольшое помещение, где стояли плетёные корзины. Караванщики принялись раздеваться и бросать в них одежду. Я на секунду замялся, второго комплекта одежды у меня не было. Однако Синдар, заметив мои затруднения, махнул рукой, дескать, не переживай.

За следующей дверью оказалась баня. Ну как баня. Скорее хамам. Выложенный каменными плитами пол выпускал облака пара из щелей по углам, воды толком не было видно, но люди рассаживались на тёплых каменных скамьях вдоль стен. Стоило всем рассесться, как из какого-то незаметного закутка появился молодой паренёк и унёс корзину. Я переступил порог и отыскал свободное место возле Шангая. Над скамьями стояли глиняные горшочки и лежали странные металлические лопатки. Я открыл горшочек и понюхал содержимое. Пахло какими-то травами и золой. Шангай приоткрыл глаза и покачал головой: сиди, мол. Откинулся на тёплую стену и расслабился. Пар не был обжигающим, скорее тёплым, мягким, обволакивающим. Я закрыл глаза. Потихоньку выступил пот. Я вытер его с глаз, раз, другой и ощутил толчок в бок. Шангай держал в руке непонятную лопатку и горшочек с белой жидкостью, пахнущей горькими травами.

Он показал, как наносит жидкость на кожу, а затем счищает её лопаткой. Я взял в руки горшочек, сгрёб немного жижи и принялся размазывать её по телу. Хотел намазать и голову, и лицо, но Шангай меня остановил. Я пожал плечами и решил посидеть немного. Кожу начало немного припекать. Потом сильнее. Ого! Будто перца красного в горшок сыпанули! Я схватил скребок и начал скрести им тело. Не сразу до меня дошло, что вместе с жижей на пол падают волосы с рук, тела, всего, что я намазал. Шангай посмеивался, глядя на мою лихорадочную активность. Самого его, похоже, припекало не очень. Когда я выскребся максимально тщательно, воин показал на горшок побольше и морскую губку. Я открыл горшок и понюхал. Вода с лёгким запахом трав.

Я огляделся. Парни, закончившие скрести тела, окунали губку в горшки и очень экономно мылись. Некоторые скребли ноги коричневыми камнями. Я нашёл такой же. Пемза. «Вода здесь дефицит», — подумал я. — «Город в пустыне, как-никак». Поскрёб подошвы пемзой. Так же экономно, как и парни, обмыл тело. Теперь я был свежий и гладкий, как младенец. Ни единого волоска. Поскрёб щетину и подумал, что неплохо бы побриться. Глянул на жгучий горшочек и намазал лицо. Шангай посмотрел на меня как на придурка.

— Ну не люблю я бороду и усы!

Шангай покачал головой. Кожу вскоре защипало, и я соскрёб щетину скребком. Обмыл лицо губкой. Как бы голову вымыть? Я посмотрел на Шангая и вопросительно указал на голову. Тот кивнул и указал на маленький металлический горшочек. Открыл, понюхал. Запах был совершенно другой. Чем-то напоминал запах сандала. Я покрыл волосы тёмной жидкостью и решил подождать. Шангай достал с полки гребень из кости и подал мне. Ну, чесать так чесать. Вычесал волосы, стряхивая жижу вниз. Она вообще не пенилась. Странный шампунь какой-то. Шангай использовал тот же горшочек для бороды и усов. Смыл остатки шампуня губкой и окатил себя остатками воды из горшка. Посмотрел на парней. Они брали горшки, губки и уходили в дальнюю дверку. Пошёл за ними. В другой комнате не было пара, но был какой-то колодец с очень горячей водой. Парни зачерпывали немного воды и, окуная туда губку, ещё раз обмывали тело. Поступил так же и вышел в третью комнату. Здесь лежали холстины, выполняющие роль полотенец, и сложенные стопкой лёгкие бело-синие халаты.

Вышел во двор и обнаружил парней на лавках, неторопливо попивающих вар. Присел и взял чашку. В лёгком халате было уютно и мягко. Я ощутил, как дышит буквально всё тело. Жара потихоньку спадала. На улицу потихонечку наползала ночь. В сумерках загорелись огни. Я задрал голову. Светили странные камни, торчащие из стен на деревянных палках. Свет был бело-голубой, без мерцания и перепадов. Он просто становился тем сильнее, чем больше опускалась тьма. Пара ребят пошли в левую сторону двора, отправился за ними и обнаружил удобства типа М и Ж. Потом мы вернулись и поднялись на второй этаж, где находилась одна большая комната с мягкими одеялами. Только положив голову на подушку, я понял, насколько устал.