Сны…

Мне снились сны наяву…

Играла музыка — странная, невероятно грустная, пронзительная мелодия, заставлявшая глаза увлажняться без моей на то воли. Сознание будто разделилось: одна часть сидела у костра, где Синдар вновь играл на своём инструменте, блестящем красным лаком и жужжащем, другая наблюдала картины, неподвластные разуму. Я сидел и смотрел на бесконечно крутящееся колесо, задевающее струны.

Мелодия тянула за собой в ночное небо. Вокруг меня рождались и распадались загадочные картины чьей‑то жизни, будто созданные самой ночью из мазков звёздной пыли.

Вот я вижу играющих зверей на ночной поляне. Две лисы, сплетаясь блестящей, словно бриллианты, шерстью, скачут на задних лапах и вьются в кружащемся, прыгучем танце. Вот их спины скрываются в кустарнике, и они бегут по ночному лесу, перепрыгивая друг через друга. Они несутся по блестящей серебром росе ночной траве, оставляя за хвостами светящийся след.

Вот они находят оленуху с дрожащим на тонких ногах детёнышем, но вместо того чтобы напасть на лёгкую добычу, лисы трогают мать и дитя пушистыми хвостами и мчатся дальше через луг, освещённый ярким светом голубой луны. Они приближаются к чёрному ручью и лакают хрустальную, с пылинками луны, воду длинными чёрными языками.

Из воды всплывает большая белая рыбина и прыгает высоко‑высоко вверх. Рыба становится птицей и летит над освещённым луной лесом. Её крылья рассекают воздух, как нож рассекает ткань, а глаза горят синим огнём. Вокруг птицы кружит раненый ветер, роняя капли голубоватой крови. Я хочу залечить раны ветра и прикладываю к прозрачному телу ладони. Ветер смотрит на меня ласковыми глазами и смеётся.

Вот птица оборачивается, хватает меня белым клювом и куда‑то несёт.

Я кричу, но из моего горла не выходит ни звука. Птица выпускает меня, и я падаю вниз. Я уже вижу острые ветви, когда пернатое чудовище догоняет меня и перехватывает жестокой когтистой лапой. Мои рёбра расходятся, впуская в себя длинные острые когти. Я вижу белую кость, ледяные глаза снежной птицы, и от холода внутри дыхание перехватывает. Мои руки бьются в воздухе, а рот раскрыт в беззвучном вопле.

Гора. Надо мной вырастает огромная чёрная гора. Мы летим вдоль её склона, покрытого тёмно‑зелёным мхом. Я вижу бурлящий белой пеной ручей, падающий в бездонную пропасть. На вершине горы стоит чёрное кольцо искривлённых деревьев. В центре кольца горит огонь.

Птица бросает меня на холодный камень и прижимает лапой. Я вижу, как из‑за деревьев выходит высокая женщина в изумрудном платье с красными цветами в волосах. Глаза её пугают меня. Она подходит к камню и кладёт на мою грудь руку. От ладони её струится тепло. Глаза женщины светятся золотом, и я бессильно бьюсь, пытаясь вырваться на свободу. Женщина улыбается белоснежной улыбкой. Затем делает знак, и птица вспарывает мой живот.

Я захожусь криком, но ватная тишина в горле не позволяет звукам выйти наружу. Птица опускает клюв в моё нутро и вытягивает кишечник и печень. Её лапа отрывает мне руку, и кровь ручьями стекает по зелёной траве. Из леса бегут смеющиеся лисы и отгрызают мне уши.

Звуки полностью пропадают. Как в немом кино, я вижу процессию зверей, выходящих из‑за деревьев: мыши, змеи, ежи, зайцы, кабаны, еноты — каждый из них отрывает часть моей плоти и уносит с собой. Совы и сороки растаскивают мои кости. От каждого укуса и рывка меня пронзает болью, но холодные синие глаза гигантского кречета смотрят на меня, и тело наполняет арктический холод.

Из леса выходит огромный олень, на рогах которого мерцают звёзды. Олень наклоняет голову и отрывает моё мужское достоинство. Я напрягаюсь и ору, но чёрная рысь смыкает челюсти на моём горле. Огромный седой волк отрывает мой нос, а кабан пожирает мой череп со скрежетом клыков по костям.

Всё, что остаётся от меня, — сердце и глаза. Ко мне вновь подходит страшная зелёная женщина, смотрит на меня кипящим золотом и забирает сердце. Я успеваю заметить, как её полные красные губы пьют мою кровь, когда большой чёрный ворон выклёвывает мой левый глаз. Я смотрю, как часть меня исчезает в вороньем горле. Короткий глоток. Ворон тянется к правому глазу…

И наступает тьма.

Тьма окутывает меня своим покрывалом, как благословением. Во тьме тихо и спокойно. Внезапно я чувствую прикосновения холодных рук — они проникают в меня там, где был живот. Вместо кишечника я чувствую змеиную чешую. Змеи шевелятся и свиваются клубком. И становятся мной.

Потом неведомым образом у меня появляются лёгкие. Я могу дышать. Делаю вдох. И стремительный ветер устремляется в обнажённые органы. Я чувствую, как у меня появляются новые кости. Ощущение бегущих лап на рёбрах и конечностях. Потом приходят звуки. Я слышу вкрадчивый шёпот тьмы:

«Мы забираем и даруем. Прими же дары, чадо земли и звёздного света!»

Я снова вижу одним глазом. Пламя вздымается у меня за головой. В его бликах я вижу своего крылатого мучителя. Он роняет белоснежное перо, и оно погружается в мое тело. Меня охватывает пронзительный холод.

Ворон сидит слева от меня, и в клюве его блестит пронзительно синий камень. Он опускает клюв, и я вновь вижу двумя глазами. Справа от меня стоит чёрная, как смоль, женщина с серебряными волосами. Серебро блестит на лице двумя точками. Женщина поднимает руку и гладит меня.

Я смотрю на своё тело. Оно странное: вместо рёбер блестит холодный металл, вместо кишечника — серые змеи. Ноги мои покрыты чёрными мышцами, и чёрным же сплавом глянцево бликуют кости. Холод сковывает льдом всю конструкцию, и движения мои всё медленнее.

Я вижу кипящее золото глаз прямо перед собой. Полные красные губы и зелёные пряди волос. Её рука прикладывает к моему лицу железную маску черепа. Она целует меня кровавыми губами, и сердце вновь оживает в ледяной груди. Мне нестерпимо холодно.

Две фигуры берут моё тело на руки, поднимают и бросают в костёр, будто замёрзшее полено. Я кричу, и мой рык гремит над поляной. Пугаюсь и замолкаю. Пламя обнимает меня со всех сторон, и кости начинают светиться вишнёвыми бликами. Свечение становится ярче, ярче, и холод отступает.

Вокруг стоит тишина. Только гул пламени и треск сгорающих и сплавляющихся чёрных мышц. Руки подхватывают меня и бросают в ручей. Моё тело бьётся о камни и выбрасывает клубы пара. Струи кружат меня, и перед глазами вертятся звёзды.

Река разворачивает моё тело головой вниз по течению, и звёздное нёбо успокаивается. Я смотрю на звёзды, не отрываясь. Река бросает тело с обрыва, и я лечу, лечу, лечу.

Удар! Вокруг плавают цветастые рыбы, руки и ноги всплывают, пока я опускаюсь на дно, и на глазах обрастают бледной кожей. Струйки пузырей вырываются изо рта. Под водой я слышу бесконечный цокот камешков, перекатываемый прибоем.

Я поворачиваюсь и вижу дно. В толще воды качаются длинные пряди водорослей. Отталкиваюсь от песчаного холма, поднимая облако ила, и плыву к берегу. Прибой выносит меня в морской пене мягко, как чьи‑то ладони.

На берегу сидит печальная женщина. Женщина поёт колыбельную. Я опускаюсь на камни и кладу голову ей на колени. Она перебирает мои волосы, и я засыпаю.

Утро встретило меня свернувшимся клубком на каменистом берегу. Солнце едва-едва показалось над морем и чуток согрело окоченевшее тело. В отличие от первой пьянки, чувствовал я себя крайне скверно. В голове стучали молотки, во рту пахло неаккуратными кошками. Меня вывернуло на камни густой желчью. Шатаясь, я встал и пошёл к реке, чтобы напиться. Будто палками избивали всю ночь. Опустил лицо в холодную воду. О-оох… Вспомнился старый анекдот: «…день первый. Сегодня пил с русскими лётчиками. Чуть не умер. День второй. Сегодня похмелялся с русскими лётчиками. Лучше бы я умер вчера…»

Напившись, я стянул с себя воняющую кислятиной одежду, натёр речным илом и вынес на пляж. Потом подошёл к морю и лёг прямо в прибой. В голове продолжало стучать. Волны окатывали моё тело, даруя облегчение. Не. Похоже, вчера я позволил себе немного лишнего. Или много. Я сполз в прибой чуть пониже и закрыл глаза. Цокот мелких камушков и шелест воды убаюкали меня. Вода была тёплая. Сонная дрёма накрыла сознание.

Разбудил меня наглый краб, который решил погреться прямо на моём лице. Спихнув охреневшее членистоногое, я сел и вытряхнул воду из ушей. Не знаю, сколько я так провалялся, но чувствовал себя явно лучше. Солнышко уже ощутимо пригревало, одежда подсохла, и я постирал её в реке. Положил на сухой нагретый камень и немного прогулялся по берегу, дыша свежим ветром.

Со стороны лагеря потянуло дымком. Я вспомнил, как бодрят анадары, облизнулся и сходил за ловчей сумкой. Опухший Ханвар сидел, уставившись в огонь, и тёр лицо. Поварята, стараясь двигаться аккуратно, тащили котёл к реке. Поляна напоминала Мамаево побоище. Я оглядел следы вчерашнего пиршества и внутренне усмехнулся. Надо спасать. В первую очередь — повара.

Море будто услышало мои желания. В очередной раз. Стоило только чуть отплыть от берега, как буквально под ногами мне попалось целое лежбище анадар. Даже нырять не нужно. Стоя по грудь в воде, я один за одним нашаривал моллюсков ногами и складывал их в сумку на груди. Нырнул всего пару раз, да и то ради того, чтоб остудить голову. Когда я вернулся в лагерь с капающей сумкой, Ханвар уже стоял на ногах, но болезненно морщился и двигался подобно зомби. Я тихонько тронул его за плечо. Ого! Глаза нашего повара залиты красным, как у вампира! Тяжело бедолаге. Я жестом указал на землю и придержал его за руку, когда он собрался упасть. Мы уселись, я достал первую анадару, вскрыл и предложил выпить жидкость. Повар отрицательно замотал головой.

— Надо, Вася, надо!

Я выпил первую ракушку у него на глазах.

— Ни сы! Что в переводе с японского — будь безмятежен, подобно цветку лотоса. Пей давай.

Ханвар сморщился, но выпил. Спустя минуту его лицо разгладилось, и он удивлённо посмотрел на меня.

— Ага! Ожил бродяга! На ещё!

На третьем моллюске повар заметно ожил, потянулся и выдохнул. Моя головная боль прошла. Ему, как видимо, тоже стало полегче. Выпив ещё ракушку, я вывалил из сумки местный аспирин ему под ноги и ушёл обратно. Вскоре я вернулся с ещё одной сумкой. Всё, теперь на всех страждущих должно хватить. Ханвар заметно ожил и варил суп из моллюсков, сливая кровь анадар в отдельную емкость. Поварята разносили похмелин по поляне, и люди потихонечку стали приходить в себя.

После завтрака лагерь ожил: начали собирать шатры, складывать утварь в фургоны, седлать лошадей. Моряки загружали воду на корабль. Синдар и Нодвейр о чём-то разговаривали, изредка поглядывая на меня. Такое внимание несколько напрягало. Я чувствовал себя не в своей тарелке, ибо идти с караваном мне очень было нужно. Но пока разговора об этом не было. Пусть даже я могу быть этим самым ваарангом, но, так полагаю, без обучения я — мало полезен. А уж в понимании необходимых действий в пути и вовсе отстаю от караванщиков на сто очков. Заплатить мне нечем. Навязываться не очень хочется. Ладно, пойду сам пешочком, если что. В общем, я создавал вид спокойный и независимый, хотя переживал в душе страшно.

Наконец всё, что нужно было собрать, — собрали. В фургоны запрягали ящеров, а Синдар и Нодвейр всё разговаривали. Потом они попрощались за руку, Нодвейр ушёл на корабль, а Синдар пошёл к своему коню.

«И всё, типа? Бывай Олег, даст Бог — свидимся?» — в душе нехорошо царапнуло. «Хоть бы попрощался».

Тут меня тронули за руку, и я обернулся. Один из поварят поманил меня за собой. Я пожал плечами и пошёл. Он притащил меня к большому фургону и показал, куда переносить пожитки. На сердце заметно полегчало. Зря я настолько плохо думал о Синдаре. Или об обычаях этого народа. Тут тебе не Москва. Сегодня вместе кушаем, хорошо проводим время, а завтра — извини, друг, своих проблем по горло. Можно подохнуть на улице, и никто скорую не вызовет. Не то что руками помочь. В общем, я выдохнул. Перенёс рюкзачок на дощатый угол между бочками и ящиками, пристроил гарпун, топор и даже палку, долгое время заменявшую мне копьё. Фляга с водой уже была на моём поясе, а вот флягу с экспериментом я не знал, куда деть. Она здорово надулась. Почти как мячик. Я решил аккуратно стравить воздух и чуток потянул пробку. Раздался тоненький свист, и меня чуть не вывернуло. Амбре было прямо из лучших трущоб ада. Торопливо спрыгнув с фургона, я подошёл к морю, нашёл откуда дует ветер и как можно дальше вытянул руки, встав с подветренной стороны… «Пшшик!» — сказала фляга. И я услышал проклятия. Да, про корабль я совсем позабыл. Внизу команда зажимала носы, а Нодвейр грозил мне кулаком. Я помахал ему рукой, и он расхохотался. Может, надо было пойти с ним? Так он вроде не особо предлагал. Махнув команде ещё раз, я закупорил зловонного джинна и побежал к фургону. Всадники уже гарцевали на конях, и с поляны через реку перебирался первый фургон. Нырнув под холщовый полог, я аккуратно пристроил флягу и выскочил наружу.

Чтоб перейти через брод, фургон надо было облегчить, и кроме возниц все остальные брели пешком, иногда подталкивая повозки руками. Весь караван оказался на другой стороне через пятнадцать минут. Люди полезли под холщовые пологи, за ними устремился и я. Всего в караване было четыре фургона, потому в моём оказался только я и возница, тот самый поварёнок. Его братишка правил перед нами, во втором на козлах сидел сухой сорокалетний мужик с кривыми зубами, ну а в первом фургоне ехал Ханвар с двумя воинами.

Первым делом познакомился с парнишкой. Звали его Яскетом, на вид ему было лет шестнадцать-пятнадцать. Волосы его курчавились подобно шерсти чёрного барана, головного убора он не носил. Яскет улыбался всё время и о чём-то трещал. Я иногда кивал и смотрел на пыльную жёлтую дорогу. Говори парнишка чуть медленнее и разборчивей — глядишь, я бы выучил весь Вестарийский к концу путешествия. Но он трещал так быстро, что я не успевал заметить отдельные слова. Впрочем, ему и не требовалось моего ответа. Сам справлялся.

Караван вытянулся в линию, всадники ехали чуть впереди и неторопливо переговаривались. Жёлтая мелкая пыль вздымалась от дороги и висела в воздухе. Мой спутник сноровисто замотал лицо и голову длинным полотнищем. Глядя на него, я добрался до рюкзака, нашёл подходящий отрез и последовал его примеру. Скорость каравана была небольшой, дай бог если километров семь-десять в час. Дорога медленно забирала левее от моря, и спустя четыре часа местность начала изменяться. Лес остался далеко позади, постепенно пропадала растительность, и равнину начал поглощать серый битый камень с редкими колючими кустарниками. Потом стал встречаться белый песок небольшими проплешинами. А на очередном подъёме я раскрыл рот от удивления. Всё пространство до горизонта было белоснежным. Песок был похож на снег. Белый-белый, мелкий и тяжёлый, он лежал змеистыми горками, напоминая волнующееся море.

Яскет вытянул руку, обвёл пространство вокруг и сказал:

— Басчикалан!

Я потыкал в песок:

— Басчи?

Мальчишка кивнул. Я указал на рубаху:

— Калан?

Он что-то забубнил сквозь повязку, но вроде бы утвердительное.

«Ага. Принцип названия пустынь у них незамысловат: Белые Пески, стало быть».

Картина завораживала своей чистотой. Бездонно синее небо и белая земля, похожая на сугробы. От этого яркого контраста спустя пять минут заболели глаза, и я сдвинул повязку, оставляя только узкую щёлочку для обзора. Ветер гулял по барханам, рисуя меняющиеся узоры. Узоры напоминали буквы неизвестного языка и следы невидимых змей. Они постоянно менялись, складываясь в завораживающий орнамент. Чем дальше мы углублялись в пустыню, тем жарче становился воздух. Ветерок уже не освежал, а сушил кожу горячим дыханием. Яскет замолк. Всадники слезли с лошадей, и караван встал. Вокруг стояла душная тишина, только тихонько пел о чём-то горячий ветер.

В памяти всплыла тягучая звенящая мелодия. Некоторое время я пытался припомнить, откуда я её знаю. Это был саундтрек из культового «Диабло два» — тема пустыни. Пальцы мои, будто сами по себе, начали отбивать барабанный ритм. Воины напоили лошадей из кожаных вёдер и привязали уздечки к фургонам. К нам забрался замотанный всадник и, не отвлекаясь на приветствия, тут же растянулся на дощатом полу фургона. Караван снова тронулся. Я продолжил отбивать ритм. В перестук вплетался свист ветра, шорох песка и скрип колёс. Всадник размотал лицо, и я понял, что это тот парень, чей нож достался мне. Кажется, его зовут Рамункаром. Несколько секунд он вслушивался в мой стук, а затем полез в мешок. Мгновение спустя он вытащил маленький барабан. Его пальцы медленно застучали по нему, и я узнал ритм. Парень уловил его с первого раза.

Так мы и ехали. Перекусили на ходу сушёным мясом, запили водой. На обед не останавливались. Постепенно я впадал в медитативное состояние, наблюдая, как Яскет управляет ящерами. Под вечер стали лагерем у большой белой скалы с навесом-полупещерой огромных размеров. В высоту она была метра четыре-пять, видно было, что стоянкой пользуются регулярно — на потолке было большое закопчённое пятно. Когда опускался закат, пески окрасились красивым розовым цветом. Страна конфет, не иначе. Ханвар не стал особо разнообразить меню, сварил неизменную кашу. Отличие было только в том, что в этот раз вар готовили в большом котле. Дрова везли с собой, и костёр был только один. Попили вара, мужики переговаривались в темноте, я завернулся в плащ и смотрел на костёр, пока не уснул.