Интерлюдия. Тень из Новосибирска.

Новосибирск, конец одна тысяча девятьсот пятьдесят пятого года. Мороз минус тридцать восемь. Ветер с Оби пронизывал насквозь даже через двойные рамы старого, ещё дореволюционного дома на улице Каинской, где Никите Сергеевичу Хрущёву было предписано тихо, без шума и пыли доживать свой век.

Бывший первый секретарь ЦК КПСС, ещё недавно мечтавший о трибуне XX съезда и громовой славе развенчателя культа личности, сейчас сидел у потрескавшейся чугунной батареи в телогрейке, заштопанной женой, и молча смотрел в окно на заснеженный пустырь. В квартире — две комнаты, кухня, уборная. Телефон — только для приёма звонков от коменданта. Газеты — только «Правда» и «Известия», и то с опозданием на три дня. Никаких встреч, никаких посетителей, никаких выступлений. Тихая, методичная, безжалостная изоляция от большой политики.

Именно та изоляция, о которой Коба предупреждал его ещё в пятьдесят третьем, когда впервые, хладнокровно и без крика, посмотрел ему в глаза и сказал: «Никита, ты мне не нравишься. Работай тихо. Очень тихо. Иначе я тебя отправлю туда, где даже вороны не летают».

Хрущёв тогда не послушал. Попытался сколотить вокруг себя тихую оппозицию. Пытался шептаться с Микояном, с Подгорным, с Шепиловым. Пытался через свои старые кадры в аппарате ЦК протащить идеи «десталинизации», «возврата к ленинским нормам», «коллективного руководства».

Попытался — и нарвался.

Операция «Чистые ряды», проведённая Власиком и Берией в феврале пятьдесят четвёртого, выкосила его сторонников за одну неделю. Девяносто семь человек. Девяносто семь имён из записной книжки, которую Володя Ворон передал Сталину ещё в пятьдесят втором. Девяносто семь человек, которые должны были стать его опорой на XX съезде, — арестованы, сосланы, расстреляны.

А сам Хрущёв получил «мягкий» приговор: пожизненная ссылка в Новосибирск с конфискацией имущества, запретом на переписку без разрешения коменданта и с обязательной ежемесячной отметкой у местного начальника УМГБ.

Сейчас он сидел у батареи, крутил в пальцах окурок дешёвой папиросы «Беломорканал» и думал. Думал о том, как он проиграл. Думал о том, что Коба оказался сильнее. Думал о том, что этот проклятый читинский пацан, этот Ворон, этот выскочка с глазами старика — он всё знал. Всё. Наперёд. Каждое его движение, каждую его мысль, каждый его шёпот за спиной.

И Хрущёв ненавидел. Ненавидел Сталина. Ненавидел Берию. Ненавидел Власика. И больше всех — этого урода из Читы, который переписал историю и лишил его будущего.

В дверь тихо постучали. Вошла жена, Нина Петровна, с тарелкой жидкой гречневой каши.

— Никита, покушай хоть что-то. Ты опять не спал.

Хрущёв молча взял ложку. Есть не хотелось, но он заставлял себя. Силы нужны. Силы и терпение. Он ждал. Он знал: Коба не вечен. Врачи шепчутся. Сердце. Сосуды. Возраст. Ещё пять лет, десять — и его не станет. А тогда... тогда он, Хрущёв, вернётся. Он знает, как. У него есть план.

— Нина, — тихо сказал он, не поднимая глаз от каши. — Петрович сегодня придёт?

— Должен. Сказал, к вечеру. Принесёт... книги.

«Книги». Код. Петрович — это старый друг, бывший работник аппарата ЦК, который тоже оказался в новосибирской ссылке, но без таких жёстких ограничений. Он работал на заводе «Сибсельмаш» слесарем, но по-прежнему оставался глазами и ушами Хрущёва в городе.

Вечером Петрович действительно пришёл. Худой, седой, в ватнике и валенках, он вошёл в квартиру, огляделся и молча протянул Хрущёву свёрток, перевязанный бечёвкой.

— Никита Сергеевич, вот. Как вы просили. Свежее. От московских друзей.

Хрущёв жадно разорвал свёрток. Внутри — три номера «Литературной газеты», пересланных через подставных лиц из Москвы, и маленькая, смятая записка, написанная мелким, торопливым почерком:

«Н.С., будьте осторожны. В Дивногорске что-то большое. Очень большое. Немцы. Лазеры. Что-то с кремнием. Берия туда летает регулярно. Ворон там бывает. Охрана — МГБ, спецназ. Никого не пускают. Даже из ЦК. Говорят, это наш ответ американцам. Что-то вроде их Лос-Аламоса, только про электронику. Подробности узнать не удалось. Двое наших людей пытались подойти к КПП — задержаны, допрошены, отпущены с предупреждением. Будьте осторожны, Никита Сергеевич. За вами следят.»

Хрущёв медленно, очень медленно прочитал записку. Потом ещё раз. Потом ещё раз.

Дивногорск.

Он слышал это название. Все слышали. Закрытый город в Сибири, под Красноярском. Строится с пятьдесят третьего. Официально — «Красноярск-26», филиал какого-то оборонного НИИ. Неофициально — чёрт знает что. Слухов ходило множество. Говорили, там делают новые ракеты. Говорили, там атомный центр. Говорили, там что-то связанное с немцами, которых после войны привезли в СССР.

Но чтобы Берия туда летал регулярно. Чтобы Ворон там бывал. Чтобы охрана была такая, что даже из ЦК не пускают.

Это было что-то большое. Очень большое.

Хрущёв отложил газету, налил себе стакан воды из чайника и задумался.

Если там что-то большое — значит, там деньги. Огромные деньги. Ресурсы. Люди. Технологии. И если он, Хрущёв, сможет получить доступ к этой информации — он сможет использовать её. Не сейчас. Не сразу. Но потом. Когда Кобы не станет. Когда он вернётся в Москву.

Он сможет сказать: «Товарищи, я знаю, что происходит в Дивногорске. Я знаю, что там скрывают Берия и этот проклятый Ворон. Я знаю, какие ресурсы они там закапывают в землю, какие технологии прячут от партии, от народа, от меня».

И это будет его козырь. Его билет обратно в большую политику.

— Петрович, — тихо сказал Хрущёв, — ты можешь достать мне человека, который работает на «Сибсельмаше» и знает кого-то в Дивногорске?

— Могу, Никита Сергеевич. Но это опасно. Очень.

— Я знаю. Но я должен попробовать. Я должен.

Петрович кивнул и ушёл. А Хрущёв остался сидеть у батареи и думать. Думать о том, как он проникнет в Дивногорск. Как он получит информацию. Как он использует её.

За окном, в припаркованной «Победе», сидел оперативник УМГБ и записывал в блокнот: «Объект "Сибиряк" проявляет интерес к Дивногорску. Пытается установить контакт с бывшими кадрами. Рекомендация: усилить наружное наблюдение. Доложить в Москву».

Через двое суток эта телеграмма легла на стол Власика.

Власик показал её Сталину.

Сталин прочитал, помолчал, потом посмотрел на Берию:

— Лаврентий, кажется, наш Никита Сергеевич не хочет тихо доживать свой век. Подумай, что с ним делать.

Берия усмехнулся:

— Видимо, да, Иосиф Виссарионович. Пытается проникнуть в Дивногорск. Через брата какого-то электрика.

— И что он думает там найти?

— Не знаю. Но явно что-то большое. Иначе он бы не рискнул.

Сталин помолчал, потом медленно сказал:

— Лаврентий, я думаю, мы должны ему помочь.

— Помочь? — удивился Берия.

— Да. Пусть он попробует. Пусть он подойдёт к КПП. И пусть наши ребята его задержат. Но не сразу. Пусть он думает, что у него получается.

Берия кивнул:

— Понимаю. Вы хотите, чтобы он раскрылся полностью. Чтобы мы увидели всех его людей.

— Именно.

Сталин закурил трубку, выпустил струю дыма и добавил:

— И, Лаврентий, когда вы его будете допрашивать — спросите его, знает ли он, кто такой Владимир Ворон. И что он думает о нём.

— Зачем, Иосиф Виссарионович?

— Хочу послушать, что он скажет. Хочу понять, насколько он его ненавидит. И насколько он опасен.

Берия кивнул.

— Понимаю, Иосиф Виссарионович. Всё будет сделано.

Он встал, попрощался и вышел из кабинета.

Когда Берия ушёл, Сталин остался сидеть за столом, курил трубку и думал о том, что Хрущёв — это не главная проблема. Главная проблема — это те, кто стоит за Хрущёвым. Те, кто его использует. Те, кто хочет вернуть старое. Те, кто не хочет нового.

Через неделю Петрович привёл Хрущёву человека. Звали его Семён. Бывший работник аппарата обкома КПСС, теперь — инженер на «Сибсельмаше». Худой, нервный, с бегающими глазами, он вошёл в квартиру, огляделся и тихо сказал:

— Никита Сергеевич, я знаю кое-кого в Дивногорске. Мой брат работает там электриком. Не на самом объекте, а в городке. Жилые дома, столовые, клуб. Но он говорит, что видел... многое.

— Что он видел? — жадно спросил Хрущёв.

— Немцев. Много немцев. И какое-то оборудование. Огромное. Его везут по железной дороге, но вагоны специальные, закрытые, с охраной. Брат говорит, что ночью над объектом горят какие-то странные огни. Фиолетовые. И что туда прилетают самолёты из Москвы. Часто. Очень часто.

— Кто прилетает?

— Брат не знает. Но говорит, что один раз видел Берию. Лаврентия Павловича. Этого, говорит, не узнать нельзя.

Хрущёв медленно выдохнул. Берия. Значит, это действительно что-то большое.

— Семён, — тихо сказал он, — ты можешь организовать мне поездку в Дивногорск? Под каким-нибудь предлогом. Командировка, осмотр, что угодно.

Семён замялся.

— Никита Сергеевич, это очень опасно. Охрана там... вы не представляете. КПП, пропуска, проверки. Вас сразу вычислят.

— Я знаю. Но я должен попробовать. Я должен хотя бы посмотреть. Я должен понять, что там происходит.

Семён помолчал, потом кивнул.

— Хорошо, Никита Сергеевич. Я попробую. Но если что — я вас не знаю. Я ничего не говорил.

— Я понимаю, — кивнул Хрущёв. — Если что — я всё возьму на себя.

Семён ушёл. А Хрущёв остался сидеть у батареи и думать. Думать о том, как он проникнет в Дивногорск. Как он получит информацию. Как он использует её.

Семён через два дня пришёл к себе на «Сибсельмаш» и рассказал обо всём своему непосредственному начальнику.

Начальник Семёна — старый чекист, который ещё в тридцатые годы работал в НКВД, — сразу доложил в УМГБ.

Через две недели Хрущёв сидел в кабинете начальника УМГБ по Новосибирской области и отвечал на вопросы.

— Никита Сергеевич, — спокойно сказал полковник МГБ, — расскажите, пожалуйста, зачем вы пытались проникнуть в Дивногорск?

Хрущёв молчал. Он знал: всё провалилось. Семён сдал его. Петрович сдал его. Все его планы рухнули.

— Никита Сергеевич, я жду вашего ответа.

Хрущёв медленно поднял глаза.

— Я хотел узнать, что там происходит. Я хотел понять, что вы там прячете.

— Что мы там прячем? — усмехнулся полковник. — Никита Сергеевич, вы что, думаете, что мы вам обязаны докладывать? Вы — сосланный политик. Вы не имеете права знать, что происходит в Дивногорске. Вы не имеете права даже думать об этом.

— Я имею право! — взорвался Хрущёв. — Я — член партии! Я — первый секретарь ЦК! Я имею право знать, что происходит в моей стране!

— В вашей стране? — холодно переспросил полковник. — Это не ваша страна. Это страна товарища Сталина. И товарищ Сталин решил, что вы больше не нужны. Что вы — угроза. Что вы — предатель.

— Я не предатель! — крикнул Хрущёв.

— Нет? — полковник достал из папки фотографию и положил перед Хрущёвым. — Тогда объясните, что это.

На фотографии был Семён. Он сидел в кабинете и давал показания. Рядом с ним стоял оперативник МГБ.

— Семён сдал вас, Никита Сергеевич. Он рассказал всё. Про ваши встречи. Про ваши планы. Про то, что вы хотели проникнуть в Дивногорск.

Хрущёв побледнел.

— Он... он сдал меня?

— Да. И знаете почему? Потому что мы ему пообещали, что если он расскажет всё — мы не будем его сажать. А если он не расскажет — мы его посадим. И он выбрал. Как и все ваши друзья, Никита Сергеевич. Как и Петрович. Как и все, кто был с вами связан.

Хрущёв опустил голову. Он понял: всё кончено. Его план провалился. Его люди сдали его. Он остался один.

— Никита Сергеевич, — тихо сказал полковник, — у меня к вам ещё один вопрос.

— Какой?

— Что вы думаете о Владимире Вороне?

Хрущёв медленно поднял глаза.

— Что я думаю о нём? — переспросил он. — Я думаю, что он — урод. Что он — выскочка. Что он — дьявол во плоти. Что он переписал историю. Что он лишил меня будущего. Что я его ненавижу. Больше, чем Сталина. Больше, чем Берию. Больше, чем кого-либо в этом мире.

Полковник кивнул.

— Понятно. Спасибо, Никита Сергеевич. Это всё, что я хотел узнать.

Он встал, вышел из кабинета и направился к телефону.

— Товарищ Берия? Это полковник Иванов из Новосибирска. Хрущёв дал показания. Он признался, что пытался проникнуть в Дивногорск. Он признался, что ненавидит Ворона. Больше, чем всех остальных.

— Понятно, — ответил Берия. — Спасибо, товарищ полковник. Передайте Хрущёву, что за попытку проникнуть в закрытый объект он получает дополнительное наказание: пять лет строгого режима в лагере. Но не сейчас. Пусть он посидит в Новосибирске ещё год. Пусть он подумает о своём поведении. А потом — в лагерь.

— Будет выполнено, товарищ Берия.

А в это время, за три тысячи километров от Новосибирска, в подземном комплексе Дивногорска, семнадцатилетний Владимир Ворон в белом стерильном комбинезоне смотрел сквозь панорамное стекло на фиолетовые искры лазерного принтера.

Он думал о том, как напечатать первый советский RISC-процессор.

Он не знал про Хрущёва.

Но он знал про будущее.

И он знал: Хрущёв — это не конец. Это только начало. Впереди — новые враги. Новые вызовы. Новые битвы.

Друзья, первая книга полностью бесплатна. Но чтобы не пропустить выход второго тома («Да будет Княжество») и оперативно получать ссылки на новые главы (в том числе на других площадках), подписывайтесь на мой официальный Telegram-канал: Владимир Пайлодзе | Книжный клуб. Жду вас!

«Уважаемые читатели! Если вам интересен роман, обязательно нажмите кнопку "Мне нравится" и добавьте книгу в библиотеку. Подпишитесь на профиль автора. Это очень поможет развитию истории! Спасибо!»